Syrena

⁺˚*･༓☾　☽༓･*˚⁺

      Леа терпеть не могла русалок. Даже больше, чем собственную мать.       В них, по правде говоря, было больше рыбьего, чем человеческого. Верхняя часть их тела вся покрыта грубой сморщенной кожей, словно у ящериц, плавно переходящей в темную грубую чешую. Отростки разной длины кислотных цветов заменяли им волосы; вместо обычных длинных пальцев — соединенные перепончатые культи с короткими отростками, покрытыми твердыми пластинками-когтями. О губах они могли лишь мечтать — рты у русалок были ужасающие, уродливые, растянутые от уха до уха, способные заглотить мелкую акулу целиком. Кривые плавники росли из кожи вверх вдоль рук и позвоночника, слишком большие жабры широко раскрывались на боках и кромке челюсти.       Уродливые создания, одновременно похожие и на рыб, и на людей, но не унаследовавшие от них никакой красоты. На прекрасных обитательниц моря, — сирен, — они не могли равняться даже в собственных мыслях.       Как и все обитатели моря, русалки могли быть в какой-то степени опасны — но ни разу эту опасность не проявили. У них было слишком мало мозгов и мужества, чтобы решиться напасть и обглодать до костей даже самого злейшего врага.       Но зато с лихвой хватало поддаваться людскому очарованию и падать ниц перед мужчинами, которые казались им симпатичными. Они всегда подплывали к берегам слишком близко, выслеживали людей, подбирали оставшиеся после них безделушки и навешивали на себя, словно драгоценные украшения.       Иногда даже спасали тонущих моряков, которые в качестве благодарности дарили им свои амулеты или талисманы — тогда как сирены этих моряков топили и вырывали из груди сердца, — и носили людские побрякушки как самую красивую ракушку во всех пяти Океанах.       Но самое глупое, на что они способны — это красть сердца у сирен и заглатывать их целиком, наивно полагая, что таким образом смогут превратиться в людей.       Глядя на русалок, Леа всегда передергивало от отвращения — даже не от ненависти, ведь такого великого чувства они не стоили. Глупые, безмозглые, упертые и невыносимые создания, отравляющие их жизнь: каждое слово, которое произносилось сиренами, могло достигнуть их слуха.       Если полученные сплетни были для них полезны, — проще говоря, имели бунтарскую подоплеку, — они тут же плыли к Морской Королеве и пересказывали ей все услышанное, за что получали мелкое вознаграждение. Так они сгубили немало жизней ее сестер.       Морская Королева.       Ее Леа по-настоящему ненавидела. Но это было другое чувство — чувство, смешанное со страхом. А бояться кого-то она ненавидела до безумия, ведь это уязвляло ее, делало никчемной и слабой. На слабость она тоже не имела никакого права.       Ведь она — будущая Морская Королева. Страх и милосердие должны быть чужды ей.       Напевая себе под нос тихую мелодию, Леа презрительным взглядом проводила проплывшую мимо русалку, удержав жгучее желание сомкнуть пальцы вокруг ее глотки и свернуть шею до звонкого хруста костей.       К сожалению, это было невозможно: мать разъярится. Убивать она должна людей, а не ее подданных, даже таких низших, как русалки. Поэтому, заскрежетав зубами, Леа вновь потянулась к водорослям и начала плести плотный венок, чтобы украсить им свою голову.       Если нарвать подземных голубых миртов и вплести их красивые бутончики, то можно будет этот венок подарить верной Деборе. Леа знала, что ее густые волосы цвета затонувших кораблей красиво сочетались с изумрудом водорослей, но вот голубой цвет ей не шел. В отличие от сестры — ее перламутровые волосы, сотканные из лунных лучей, прекрасно брали любой цвет. Решив, что лучше подарить этот венок Деборе, Леа продолжила плести и петь себе под нос.       Пропустив последнюю валонию через петлю, Леа осторожно заправила краешек и сделала узелок. Тянущиеся стебли подходили для того, чтобы делать из них подобные украсы. Венок получился плотным и красивым, с торчащими наружу краями водорослей и травинок, переливающийся всеми цветами зелени.       Полюбовавшись им вдоволь, Леа осторожно возложила его себе на голову и повертелась вокруг своей оси, после чего взмыла вниз, ближе к пестрому морскому дну.       Слабые человеческие глаза были слишком слабы, чтобы разглядеть всю красоту усыпанного многоцветными ракушками и камнями песчаного дна, чуть подернутого сеточкой водорослей и целыми разветвлениями ярких кораллов. Но Леа видела все, что прятала соленая вода от людского взора: и малахитовые подтеки валоний, и охваченные коралловой рамой заросли бурой парфиры и ламинарии, и угнездившихся между ветвями коралловых деревьев ярких вертких рыбок, и дрейфующих по волнам полупрозрачных медуз, и яркие солнечные отблески, которые чудесным образом разрезали толщи воды и доставали до дна.       Все это было сокрыто для людей и их кощунства — они глупы, но не настолько, чтобы лезть в пучины моря Дьяволосс лишь для того, чтобы полюбоваться недоступной красотой океана. Здесь должно было быть еще и золото, ведь совсем рядом много лет назад потонул корабль с сокровищами — но Леа знала, что русалки уже давно нашли их все и положили под свои грязные языки.       Вспомнишь о солнце — появится лучик, — вроде так говорили люди и в чем-то оказались правы. Леа не успела даже разъярится, как обычно бывало от одной мысли о русалках, как над ее головой, гремя своими заржавевшими безделушками, проплыла одна из них.       Русалки, как только видели ее фигуру, тут же начинали кружить вокруг, рассекая воду, и болтать какую-то ерунду, словно намеренно желая вывести ее из себя и спровоцировать на убийство. Но это безмозглое существо, по-видимому, совсем ее не заметило, раз проплыло мимо.       Леа, уже устроившаяся на холодном песке и зацепившая рукой ближайшую медузу, лишь хмыкнула презрительно, прикрыв глаза. Судя по вибрациям, русалка направилась к потонувшему кораблю, наверняка чтобы найти какой-нибудь кусочек золота.       Гадкие твари, падкие на блеск монет. Как же ее от них тошнит.       Леа прижала медузу к своему животу и блаженно прикрыла глаза — острая пронизывающая боль охватила тело, практически вспоров нежную кожу живота, щупальцами сжала внутренности. Ее словно разрывало живеём — и Леа это нравилось. Такая боль была приятной, желанной, освежающей. Как раз для того, чтобы усмирить свой гнев и наконец выкинуть из головы злополучных отродий.       Но этого не случилось, ведь в следующее мгновение она вновь услышала противный лязг и почувствовала движение воды. Вновь всколыхнувшаяся злость свела внутренности в глухом спазме. Леа открыла глаза и увидела, как стая русалок, переговариваясь на Нуэре, быстро проплыла мимо нее.       Сомнения закрались в ее сердце, как только она увидела их толпой — эти твари никогда не плавали стаями, разве что когда делили между собой золото. Леа уже махнула рукой, подумав, что они все же нашли под песками остатки от сокровищ, но тут же встрепенулась, когда сквозь толщи воды до неё донеслись слова про «убийцу, черного, как ночь, и прекрасного, как Луна».       Распахнув свои глаза, она на секунду перестала двигаться и лишь изо всех сил напрягла слух, чтобы различить шепот их визгливых голосов.       — Жрица Смерти и ее сестра несколько лун назад говорили, — шипела одна из каракатиц. — О прекрасном убийце в черных одеждах. Сегодня... сегодня он выйдет в море...       — Откуда знаешь? — в исступлении шептала другая. — Откуда знаешь?       — Его корабль в море выходит, — шипела первая. Леа затаилась и осторожно начала плыть за ними, держась в винных тенях коралловых зарослей. Ей показалось, что холодное неподвижное сердце в ее груди начало стучать — настолько было велико предвкушение и удивление.       Ярость, охватившее ее в первое мгновение, улетучилась. Плевать, что эти гадины все же подслушали их с Деборой разговор, ведь иначе у нее не было бы шанса увидеть этого человека собственными глазами.       Насколько уродливы и подлы они ни были, Леа знала одно: русалки ради того, чтобы хоть одним глазом увидеть желанного человека, готовы даже языки себе повырывать. Если одна из них уверена, что сегодня его корабль выйдет в море — значит, так оно и будет.       — Откуда знаешь? — не унимались они и кружились вокруг первой. Та отмахивалась, гремя своими талисманами и побрякушками.       — Знаю и все... Его корабль, черный как ночь, стоит на берегу. Там были люди... много людей. Говорили, что сегодня ночью начнется охота на сирен...       — Я не верю, — ощерилась одна из них. — Не верю тебе! Лжешь, чтобы самой золото забрать с корабля...       — Я плыву не на корабль, — вновь зашипела первая. — Я плыву к черному, как ночь, убийце...       — Ну и плыви, — начали кружить вокруг нее остальные. — Умирай одна...       — Умру, но увижу его, — русалка выпучила уродливые глаза и раскрыла широкий рот. — Увижу его.       Остальные русалки, чуть покружив вокруг своей подруги, разлетелись в разные стороны, явно не желая разделять судьбу своей уродливой сестры. Леа подождала, когда русалка отплывет на хорршее расстояние, и только после этого двинулась за ней, одновременно загребая в ладони пригоршню золы от водорослей.       Она начала мазать липкую субстанцию себе на волосы, которые тут же приобрели тусклый желтый цвет — рокетта имела чудесную магию обволакивать тонкой пленкой любую вещь, на которую она попадет, и смыть ее было сложно.       Но Леа знала, что если вдруг русалка заметит Жрицу Смерти, — так ее называли в море и на суше из-за кровожадности, — то тут же бросит свой замысел из-за страха перед Морской Королевой; поэтому для Леа было лучше пожертвовать волосами, чем возможностью увидеть воочию убийцу сирен, который славился в обоих мирах своим коварством и жестокостью. Даже сирены, которых жестокости приучали с самого детства, говорили о нем с опаской и содроганием.       Он манил Леа как самый сладкий плод. Ему наверняка было известно о ней — кровожадной сирене, окрещенной людьми Жрицей Смерти, собравшей у себя двадцать одно сердце Королей, Королей, Принцев и Принцесс, и погубившей больше полусотни человек. И он никогда не пересекался с ней — жестокая потеря, горькое упущение, несправедливая утрата.       Ведь Леа все эти годы отчаянно ждала, что когда ее монстр найдет ее.       Но если ее монстр не может найти ее, то Леа сама найдет его. Ведь на суше она вселяет в людей такой же страх, какой он вселяет в сирен под водой.       — Леа?       Опешив, Леа вначале не поняла, откуда доносился этот крик, но краем зрения заметила, что сбоку к ней стремительно приближалась Дебора. Кинув взгляд на русалку, которая каким-то чудом не услышала ее крика, — видимо, из-за сладостных мыслей о человеке-красавце и лязга металла, — и беззаботно плыла дальше, Леа вихрем подлетела к Деборе, сжала ладонью ее рот и ринулась в густые заросли кораллов и змеящихся водорослей.       Округлив яркие серебристые глаза, Дебора непонимающе свела брови вместе, недоумевая, чем вызвано странное поведение Леа. Та, кинув взгляд на плывущую впереди русалку, обернулась к сестре и начала тихо шептать:       — Будь тише, Дебора. Если та гадина нас услышит, то все провалится к чертям.       Ее глаза тут же вспыхнули неподдельным интересом.       — Почему? — еще тише спросила она, требовательно схватив Леа за обманчиво тонкую руку.       Та хищно растянула губы в улыбке:       — Эта безмозглая тварь впервые оказалась полезной. Она каким-то чудом выяснила, что сегодня корабль того убийцы выходит в море.       — Что? — ахнула Дебора и практически засияла от восторга, как хорошо начищенная монетка. Ее хватка стала сильнее, волнение с каждым мигом возросло. — Того самого?       — Именно! — Леа вновь высунулась и посмотрела, как далеко русалка успела уплыть. Между ними было уже довольно много футов. — Поэтому нам нужно как можно тише следовать за ней, чтобы увидеть его. Только вначале нужно вымазать тебя в песке и иле. Если она заметит за собой слежку, то тут же повернет назад.       — Хорошо, — зачерпнув в ладони рыхлый песок, смешанный с водорослями, они начали покрывать им светлую голову Деборы, чтобы скрыть сияющий перламутр. — А откуда она знает, где его найти и куда плыть?       — Это ведь русалки, — бросив на нее последнюю водоросль, Леа бегло оглядела ее, довольно кивнула и поправила венок на своей голове. — Они все время плавают у берегов, надеясь на большую любовь. Там и узнала, что его корабль сегодня выходит на охоту.       — Тогда бы нам лучше предупредить остальных, — заволновалась Дебора, но Леа схватила ее за предплечье и с силой сжала.       — В этом нет необходимости, Дебора, — огромные глаза, хранящие в себе все существующие морские оттенки, кровожадно блеснули. — Ведь он сегодня умрет.       — Как ты собираешься его убить? — прошептала Дебора, объятая трепещущим ужасом.       — Поцелуем Сирены.

⁺˚*･༓☾　☽༓･*˚⁺

      Поцелуй Сирены — так назывался этот дар.       Леа унаследовала его от матери — потомка Великой Богини Куран. Эта древняя черная магия передавалась её роду из поколения в поколение как одна из привилегий Королевской семьи. Способность высосать душу человека через поцелуй, чтобы стать сильнее и продлить свою жизнь до нескончаемых времен.       Чем больше высасывает душ, чем могущественнее сирена становится. Леа знала, что ее мать высосала около семидесяти человеческих душ за пятьдесят лет жизни — очень много. Кошмарно много. За свой двадцать один год Леа вытянула лишь пять, и то с большим трудом, ведь для этого была нужно много сил, а главное — времени. Высасывая душу, все силы и песнь уходила лишь на жертву, поэтому нельзя было охотится в одиночку или убивать в присутствии других людей, которые могли напасть и остановить смерть человека.       Поэтому ей было нужно добраться до корабля засветло — ночью он будет полон людей-охотников. Если убийца вдруг появится возле него пораньше, если судьба и Великая Куран будут милостивы к ней и одарят удачей, то Леа сможет убить его, а не только взглянуть.       План, созревший в ее голове за какие-то мгновение, был одновременно и прост, и сложен. Заманить пением в воду, которая тушит огонь, так опасный для них, и поцеловать, высосать душу. Леа не забывала о том, что он убийца — наверняка при себе у него будет золото, которое, однако, не сможет ранить ее настолько сильно, как должно: выпитые из людских сердец души взращивали к металлу некоторую терпимость.       Однажды Леа попробовала коснуться золотой монеты — та оставила на коже жгучий красный след, но не убила, не разъела плоть, как бывало с остальными сиренами. Она не была неуязвима, но была достаточно сильна, чтобы противостоять ему.       Чтобы стать равной матери.       Темная макушка Деборы маячила сбоку. Они все еще плыли, рассекая толщи воды, за русалкой, которая самозабвенно теребила свои побрякушки и изредка счастливо верещала, предвкушая встречу с убийцей. Она вела их в нужном направлении, Леа это кожей чувствовала: они близко. Она рассчитывала обогнать ее прямиком у цели, а Дебору оставить чуть позади на случай, если что-то пойдет не так.       Эта постыдная мысль претила ее тщеславию и заставляла дрожать от ярости, но Леа с неохотой понимала: если мужчина окажется сильнее нее, то ей будет необходима помощь. Она не собиралась погибать от рук человека, становиться его очередным трофеем. Она предпочтет жизнь гордости, как бы гадко это ни было, а затем, набравшись сил, его настигнет возмездие.       Но это если она проиграет. А проигрывать ему Леа не была намерена.       По ощущениям прошла, наверное, целая вечность, прежде чем они добрались до берега. Дебора осталась совсем неподалеку, за небольшой подводной отмелью, чтобы в случае опасности прийти на выручку. Русалка куда-то исчезла, — скорее всего, рыскать возле берега в отчаянной надежде наткнуться на него и влюбить в себя, — но Леа уже совершенно забыла о ее существовании.       Вдали высились каменные и деревянные дома с кривыми трубами, высокие здания здесь были серыми и мрачными, как тюрьмы, а совсем вдалеке можно было разглядеть силуэт королевского замка, темнеющего в сумерках грозным затаившимся зверем.       Диск кроваво-красного солнца катился за горизонт, скрывшись за морем уже больше, чем на половину, озаряя мир последними отблесками, хранящими в себе легкое тепло, такое ненавистное для Леа и всех сирен. Это место не для них, а для гадюк-русалок, которые сновали здесь даже чаще, чем люди.       Но она, передернув плечами, отбросила думы и поплыла вдоль доков, огибая ряды судов, больше похожих на крупные лодки, пытаясь выцепить глазами тот самый корабль, о котором ее соратницы говорили, пожалуй, чуть меньше, чем о его владельце.       Волнение охватило все ее существо, заломило кончики пальцев сладостной пульсацией. Ей редко овладевал такой сильный трепет, больше похожий на лихорадку. Конечно, еще неизвестно, найдет ли она тот самый корабль, знакомый ей лишь по рассказам выживших после встречи с ним сирен, но если и найдет, то будет ли он там? Узнает ли она и его — известного лишь по описаниям и отблескам чужих воспоминаний, полных безмерного ужаса и содрогания? Но Леа не успела даже обдумать это.       Ее взор приковал корабль.       Она тут же окрестила его Вестником Смерти — громоздкий и черный, как аспидный камень, он выделялся среди остальных своей величественностью и монументальностью. Аура, клубящаяся вокруг него, точно угольная гарь, окутывала все пространство мрачным великолепием. Даже паруса и палуба у него были черны, как беззвездное небо или ее душа. Ветер трепал веревки и холщовые паруса, из-за чего корабль чуть покачивался на волнах.       Это был корабль, воистину достойный убийства.       Тихое поскрипывание, донесшееся до слуха через пелену предвкушения, вернул в звенящую морской солью реальность — эти скрипы были вызваны не унылым ветром, ее острый слух мог точно определить это.       Доски скрипели под весом мужского тела. Это были шаги — мерные, неторопливые, осторожные.       Обуявшее внутренности волнение сгустилось во рту сладкой слюной — Леа даже дышать перестала, затаившись, словно хищник во время охоты, хоть и знала, что это далеко не так. Это была не охота — битва, ведь тот человек был далеко не безобидной жертвой и добычей, которую можно убить одним укусом в шею.       Это был человек — не слабее или сильнее её самой. Он был равен ей.       Человек зашагал прямиком к краю корабля, давая Леа, прилипшей к боку стоящего напротив корабля, возможность разглядеть его. Сквозь толщи воды было тяжело смотреть на его лицо, поэтому, отплыв чуть вбок, она плавно и бесшумно вынырнула из воды и буквально впилась в его фигуру внимательными глазами.       Одного взгляда на него хватило, чтобы ясно понять: это он. И он был прекрасен — но не только лицом.       В его темных глазах цвета аметиста, подернутых флером сонливости, сияла горячая непримиримость. Жажда крови. Полыхала искрами костра внутренней ярости, который никогда не гас, сиял вечно, подкармливаемый смертью ее сестер. И чем больше убийств он совершал, тем ярче становился этот огонь.       Леа практически задохнулась от этого вида — в его взгляде не было и капли невинности, какие были и есть у остальных людей. Он был до ледяной корки закален штормами и смерчами, потерями и лишениями. Отпечаток этот опасно искрился на его лице свидетельством безоговорочной жестокости и практически полной потерей человеческих эмоций.       Он был восхитителен. Его сердце станет ее самым ярким трофеем, его выпитая душа — самой крепкой броней.       Его лицо было красиво, даже породисто. Белая кожа, похожая на мел, сияла изнутри фосфорическим светом, разбитые бордовые были прекрасны — чувственные, с капризным изломом и хорошо очерченным контуром, они обхватывали тонкую серую полоску, явно набитую чем-то, тлеющую на одном торчащем конце. Из носа и рта он выпускал странный дым, который через несколько коротких мгновений рассыпался по воздуху тонкими змейками.       Красивые и резкие черты лица, прямая кость носа, длинные мглистые ресницы и волосы, собранные в низкий хвост. И одежда — черная, как сама тьма, — закрытая, лишь на груди небольшая расслабленная шнуровка. Его голые руки были все в крупных золотых кольцах, хищно поблекивающих в отсверках заходящего солнца.       Он провожал уходящий день с нетерпением. Ждал ночи — хищник, монстр, чудовище, вылезающее на охоту с наступлением темноты.       Это даже восхищало — его убийство будет самым грандиозным.       Леа разомкнула губы, прикрыла глаза, напряглась и...       Нырнула обратно в воду.       Да. Она действительно терпеть не могла русалок.       Эта уродливая рыбина маячила перед глазами надоедливой мухой, которую хотелось как можно быстрее прихлопнуть и мгновенно о ней забыть. Ну почему каждый раз твари вроде нее норовят испортить ей жизнь? Разноцветные волосы неприятных для глаза ярких оттенков вились вслед за ее фигурой завивались в спирали и мешали разглядеть то, что происходило на поверхности. Леа изо всех сил надеялась, что он не заметил их, ведь с такой помехой, как обезумевшая русалка, убить его было бы проблематично.       Раскрыв свой уродливый широкий рот, она начала шипеть на Нуэре:       — Не тронь мое!       Леа презрительно скривилась, обнажая острые белые зубы. Тело напряглось до рези в мышцах, инстинктивно готовясь к нападению.       — И с чего ты это взяла? — зарычала она, грозно сощурившись. — Как ты разговариваешь со своей будущей Королевой, гадкая уродина?       Но ей, казалось, было безразлично: русалка действительно обезумела, кружась вокруг нее свирепой фурией и противно шипя, распахивая широкий рот всё шире и шире. Ее глаза практически выкатились из глазниц, в белках выступили красные жилы. Одержима человеком — значит, заслуживает смерти.       — Он принадлежит мне! Я первая, — она ударила себя в грудь уродливой культей, — первая его нашла.       — Я приплыла первее тебя, — Леа внимательно следила за каждым взмахом ее плавников и хвоста, готовясь отразить возможное нападение. Если она нападет, то у нее будут все основания ее уничтожить, размозжить гадкий переливчатый череп о подводные камни, порвать наконец уродливый рот до конца, вырывать с упоением сморщенные плавники, кинуть акулам мерзкие остатки. — И я велю тебе убираться отсюда, а не то прикончу.       — Он — мое сокровище.       Глаз Леа дернулся от бешенства, ладони сжались в кулаки.       — Что ты несешь, идиотка?! — рявкнула она, но нападать не спешила.       — Он — убийца, что чернее ночи! Я возьму его сердцем, отдам Королеве, а она превратит меня в человека!       Рот злобной рыбины исказило что-то, отдаленно напоминающее улыбку, из-за чего внутренности Леа туго свернулись и запульсировали от отвращения.       — Ты просто дура, раз так думаешь, — Леа едко засмеялась, внутренне удивляясь тому, что у одной твари все же хватило мужества и не хватило мозгов пойти наперекор ее приказу. — Матушка никогда этого не сделает. Она съест сердце, а тебя убьет.       — А я попробую.       — Тогда мне придется тебя убить. И я сделаю это с великим удовольствием.       Гадина с воинственным шипением бросилась на нее, острыми ногтями-пластинами впилась в плечи и начала трясти. Завопив что есть мочи, она выпучила глаза и выпустила свои острые зубы. Вонзилась ими в ее плоть, наивно полагая, что сможет оторвать хоть кусочек.       Леа впечатлилась мало, и то лишь тому, что русалка все же напала на нее. Что касалось этих жалких атак — для нее они были нелепы и смешны. Схватив отродье за голову, Леа что есть силы ударила своим лбом в ее. Русалка отлетела на несколько метров, из ее горла вырвался булькающий стон боли и шока, она вся зашлась дрожью, оглушенная. Но спустя мгновение снова ринулась на неё с воинственным кличем, словно взбесившаяся амазонка, и вытянула руки вперед, намереваясь разорвать живот.       Однако она не успела совершить задуманное — извернувшись и сомкнув сильные пальцы на широкой горле, Леа сжала его изо всех сил и потащила наверх, зная, что долгое пребывание на воздухе отравит русалку до потери сознания. До смерти Леа доведет ее сама, сомнений не осталось.       Гадина металась по воде, хрипло вереща, безуспешно пыталась вырваться из ее стальной хватки. Воздух уже начал действовать на нее смертельным ядом — на краях рта выступила белая пена, глаза без век глубоко закатились, тело задергалось в конвульсиях. Она бы потеряла сознание, если бы еще немного продержалась на воздухе, но Леа отвлёк удивительно громкий, но спокойный вопрос:       — Так это ты, верно? — спросил он ее, словно не замечая то, что она была немного занята другим. — Морская Жрица Смерти?       Отшвырнув от себя русалку, Леа во все глаза уставилась на человека, гадая, чем вызвано это его спокойствие. По рассказам других сирен, он бросался в воду, как только замечал в них дьяволиц. Но убийца стоял на самом краю, глядя на нее с легким интересом и даже какой-то странной радостью. Она не обманывалась — знала, что этот его взгляд вызван отнюдь не добрыми чувствами. Просто он увидел в ней то же самое, что и она в нем.       Их чувства и одержимость были одинаково сильны.       Но взгляды пересеклись ненадолго — русалка, выхватив момент, изо всех сил толкнула Леа, навалилась сверху, и они обе врезались в борт корабля с нечеловеческой силой. Было слышно, как пронзительно застонало дерево, но выдержало удар без последствий в виде трещины, — и громкий плеск, с которым он свалился в воду.       Наглая тварь, вновь подловив момент, оттолкнула Леа в сторону и с удивительной для русалки скоростью оказалась возле мужчины.       — Вот и ты, — вцепившись в его спину, проворковала она тошнотворным голосом. — Моя любовь...       И тут же получила затрещину чудовищной силы, из-за которой отлетела на несколько метров. Как ему удалось при его предательски уязвимом положении так замахнуться и прорезать ей кольцами щеку, — да еще и под водой, — Леа не поняла. Ее сковало чувство странного восторга и восхищения: молва о нем не лгала. Он действительно обладал кошмарной мощью, ведь в следующую же секунду одним рывком всплыл на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Это была его единственная, к большому сожалению, уязвимость.       Людям — им нужно дышать, чтобы жить. Иначе сердце остановится, тело обмякнет, душа вылетит и растворится навсегда.       — Он не понимает нашего языка, идиотка! — зашипела Леа и кинулась на русалку. Та, вцепившись в мужчину мертвой хваткой, полосовала его одежду и плоть когтями, таращила глаза и звякала ржавыми побрякушками.       Заметив, что Леа подлетает к ней, она совершила самую жуткую из возможных подлостей — хлестнула ее по лицу тяжелым чешуйчатым хвостом, на несколько секунд выбив дух из тела. Лицо начало адски гореть — наверняка остались неглубокие белые царапины. Хорошо, что она была не способна ранить её до крови-пены, иначе Леа лишилась бы куска своего красивого лица.       Ярость заволокла глаза густым красным туманом, в ушах зазвенело. Вне себя, Леа молниеносно поплыла вверх, вонзила острые ногти в отвратительное брюхо — единственное место, где кожа у русалок была гораздо мягче , — а потом изо всех сил провела ими вниз, безбожно вспоров мягкую податливую плоть.       Русалка, выпустив из лап окровавленного мужчину, заверещала от боли. Этот рев лишь распалил Леа, заставив с новой силой вцепиться уже в череп, сжать до омерзительного хруста и рвануть ослабшее раненое тело вниз. Уродина, кажется, была на самой грани своей никчемной жизни — кровавая пена изо рта текла рекой, глаза закатывались все сильнее, конечности и хвост дергались в предсмертных конвульсиях. Но Леа вонзила пальцы в череп с новой силой, и сжимала до тех пор, пока он с омерзительным треском не раскололся на множество кусочков, пока руки не почувствовали острые раздробленные кости ее тела.       Ликование охватило Леа, когда русалка перестала издавать хрипы — ее тело безвольно повисло, глаза побелели, пена изо рта перестала.       Она умерла. Нет. Леа наконец ее убила. Ни капли об этом не жалея. Наконец-то она убила русалку.       Леа хотелось оторвать ее грязную изуродованную голову от тела, насадить на гарпун и вместе с ним приплыть обратно в Королевство, чтобы каждая из уродин увидела что бывает с теми русалками, которые осмеливаются бросать вызов сиренам. И если бы не ее матушка, считавшая, что внушать ужас должна лишь она одна, то Леа наверняка бы это сделала. Но, увы — пока она обязана подчиняться.       Отпустив ее тело, Леа проследила, как оно медленно опустилось на дно, а потом быстро развернулась и поплыла к дрейфующему на волнах мужчине.       Сегодня она должна унести с собой две жизни.       Мужское тело сильно кровоточило — та тварь заметно ослабила его. Длинные царапины тянулись по рукам и груди, даже левая нога густо кровила. Но взгляд его на удивление был ясен, пусть и грудь судорожно сотрясалась, а руки дрожали. Она увидела это, когда он протянул к ней руку и попытался сжать горло. Леа на эту жалкую попытку лишь улыбнулась, но подождала, дав ему возможность прикоснуться.       Кожу опалило так, что она еле сдержала крик дикой боли. Внезапно такая слабая и дрожащая на вид рука сжала ее с такой бешеной силой, что Леа вначале не могла двинуться — настолько было велико ее смятение. У этого человека явно был какой-то тайный козырь в рукаве, о котором она не знала. Искусный убийца, погубивший столько сирен, сколько до него не губил никто. Было бы смешно, если б он оказался так никчемно прост, пользуясь обычным золотом.       Перехватив его ладонь, Леа приблизилась, зная, что играет с огнем, ведь вторая его рука была всё еще свободна и могла держать золотой кинжал, чтобы вспороть ей живот.       — Эй, — позвал он дрожащим голосом и внимательно прошил ее аметистовым взглядом. — Ты меня понимаешь?       Леа, сощурив глаза, осторожно кивнула. Ей стало интересно, почему он об этом спрашивал. Неужели желал договориться?       — Сколько вас там, тварей, еще? — с отвращением проговорил он.       — Много, — одними губами ответила Леа, имитируя человеческий язык Иешуа.       — Ты знаешь их всех? — поняв, что она вполне способна пойти на контакт, спросил он. Его глаза сияли странным потусторонним огнем.       Леа вновь кивнула.       — Ты знаешь сирену с кроваво-красными волосами и зелеными глазами? Она все еще жива?       Матушка. Никаких сомнений — такой цвет волос был лишь у нее одной последние сто лет уж точно. Неужели у него с ней какие-то счеты? Или он влюблен?       — Жива.       — Где ее найти?       Леа покачала головой.       И бок ее пронзила адская боль. Плоть разорвало, она запузырилась. Лицо исказила гримаса боли.       — Если не скажешь, где ее найти, — зашипел он, кровожадно блеснув глазами. — Я убью тебя. Но перед этим затащу на берег, кину в маленький пруд. Затем, когда взойдет солнце, разложу на песке и оставлю сохнуть, как рыбу. Выколю глаза и вырежу язык. Но если скажешь, то умрешь быстро...       Смех поднялся со дна желудка и вырвался наружу мелодичным пением. Сощурившись, Леа сомкнула свою ладонь вокруг его шеи и прошептала уже вслух чарующим голосом:       — Почему ты говоришь так, словно уже победил меня?       Она ударила его прежде, чем он смог осознать ее слова. Да, клинок ранил, но не смертельно — от него плоть лишь запузырилась, но не стала превращаться в морскую пену. Когти проехались по чистой стороне его щеки, голова мотнулась назад. Хватка его рук тут же ослабла, и Леа смогла выдернуть из себя золотой кинжал со странными черными узорами. Он обжег, поэтому она неосторожно выронила его в воду.       Мужчина глухо хрипел, но ее атака его не остановила; навалившись сверху, он стал наносить по лицу Леа удар за ударом, причем не ладонью, а крепко сомкнутым кулаком, на котором сияло что-то, напоминающее спаянные вместе кольца.       Вот же грязный ублюдок.       Но Леа не успела больше ничего сделать. Высокий визг прорезал воздух, достигая его слуха. На секунду это равнодушное даже к боли лицо исказила гримаса странного чувства — то ли ужас, то ли горечь, — но потом он закашлялся, изо рта хлынула кровь, глаза закатились.       Это была Дебора.       Он умирал — визг сирены мог просто-напросто разорвать его кожу на мелкие щепки, как и быстро бьющееся в груди сердце. Но этого нельзя было допустить. Леа заглушила визг Деборы своим пением, давая понять, что она может замолкнуть и плыть к ней: убийца уже в их руках. Схватив его тяжёлое тело, она поплыла к небольшой песчаной отмели на доках, чтобы полюбоваться на свой прекрасный трофей.       На фоне песка было видно, насколько он бледен. Мужчина еле дышал — если бы не едва бьющееся под ребрами сердце, она точно решила бы, что перед ней лишь прекрасный, как Луна, труп. Но ему нельзя было умирать: она еще не выпила его сильную кровожадную душу.       Оглядев мужчину с головы до ног с новым интересом, она вновь поняла, насколько он красив. Белая кожа красиво оттеняли черные, как смоль, волосы, губы, призывно приоткрытые, горели ярким багрянцем, было видно ровную кромку зубов. Красивые ноздри еле трепетали при выдохе, щека изредка дергалась. Леа провела кончиками пальцев по его лицу, откровенно любуясь. Такой красивый. Такой порочный. Женщины от него, вероятно, просто без ума.       — Он восхитительный, — прошептала подплывшая сзади Дебора.       Леа чуть оглянулась назад.       — Да. Он прекрасен. И как человек, и как убийца, — она перешла на проникновенный шепот. — Если бы та дрянь его не ранила, он мог бы меня убить. Представь, Дебора, сколько в нем силы.       Если бы та дрянь действительно не ранила бы его, то их схватка была бы честной, на равных. У него был свой козырь, у нее — свой. Они могли бы сражаться честно, чтобы понять, кто на самом деле сильнее из них двоих. Но русалка помешала им понять это. И это злило Леа — это выглядело не как ее победа, а как подбирание объедков, подклевывание падали.       Вместо торжества внутри разлилось отвращение. Такая победа ей была не нужна.       — Так... ты его поцелуешь? — неуверенно спросила Дебора. — Я слышала с берега крики. Другие охотники скоро будут здесь.       Отбросив мысли о гордости и силе, Леа решительно кивнула и наклонилась над ним. Убрала мокрую прядь, прилипшую к щеке, глубоко вздохнула, сосредотачиваясь.       И прижалась своими губами к его.       Они были теплыми. Это было странно, но они действительно были. Теплые и мягкие, будто намеренно слепленные для ее собственных. Прикрыв глаза, Леа раздвинула языком белые зубы и прижалась к нему сильнее, вытягивая воздух. Видимо, это и пробудило спящее до этого сознание. Его тело легко дрогнуло, ресницы встрепенулись, дыхание участилось. Но Леа продолжала целовать его практически с остервенением, пытаясь через вытягиваемый из легких воздух высосать и его жизнь. Она ожидала почувствовать покалывание и жар, свидетельствующие о том, что все идет верно.       Но Леа понимала, что целует его. Не высасывает душу, а просто целует, как человек целует человека.       Потому что не могла. Не могла высосать из него душу, ведь чувствовала, что это будет подло. Неправильно. Слишком неправильно даже для нее. Она не хотела такой победы. Она желала убить его собственными руками, от и до, уязвить самой. А сейчас она лишь добирала за грязной тварью, словно жалкое ничтожество, коим себя не считала.       Но его рука не дала ей отстраниться. Она требовательно зарылась в волосы, сжала, притянула с грубостью обратно. Его губы стали жесткими и жгучими, словно само солнце. Попытались взять власть, главенство над ней — не получалось, ведь в жесткости Леа ему не уступала. Их языки сплелись, словно это было правильно, словно это было нужно им обоим до онемения. Словно они бы захлебнулись вдруг, если не встретились бы в этом жестоком поцелуе.       Этим поцелуем он признавал свое поражение.       И давал обещание.       Его язык прошелся по ее острым зубам без всякой опаски — рот тут же наполнил сладкий вкус его крови, — лизнул пухлую нижнюю губу, вобрал внутрь, прикусил. Это было странно и волнительно — ощущать настоящий ответ, не вызванный сладостной песней любви. Он ответил на ее поцелуй, как будто в этом не было ничего странного и страшного.       — Ран! — вопль ужаса и страха заставил их отстраниться друг от друга. Посмотреть глубоко в глаза. Выдохнуть.       Ринуться в разные стороны. Он — на берег, она — в воду.       — Ран! — кричал бегущий по склону человек. — Ран, кто там?!       Другой голос вторил ему откуда-то издалека:       — Господин Хайтани! Он ранен! Господин Хайтани!       Хайтани Ран — так его звали.       Леа с диким сожалением взглянула на убийцу в последний раз — сердце, оказавшееся так близко к ней, теперь стало далеким и недоступным. Она должна была его забрать себе высосать его душу без остатка, но...       Не так. Не добирать за кем-то, а одолеть самой.       Его губы что-то шептали ей. Что-то шептали — беззвучно и лихорадочно, даже исступленно. И эти слова, которые она прочла по ним, крутились в ее голове все то время, пока она плыла все дальше от берега, залитого его кровью.       «Ты пожалеешь, что не убила меня сегодня».       И Леа знала, что пожалеет. Обязательно пожалеет об этом.