Don't wake me up

      Чимин сидит за баром, подпирая щеку рукой, и перекатывает в стакане дорогой напиток, смотря как в жидкости бликует свет. Издалека видно, что он расстроен, и тревога тут же зарождается в сердце. Чонгук насколько может быстро пробирается сквозь танцующих, убеждаясь в том, что мальчишка цел и невредим. Что тогда случилось? — Ты в порядке, хен? — опуская руку на напряжённую спину, в самое ухо говорит Чонгук, пугая этим свою любовь до смерти. Он смотрит широко распахнутыми глазами, не веря тому что видит нисколько. — Почему ты вернулся? — даже сквозь биты lager mazer в его голосе угадывается облегчение, смешанное с обидой. Оттопыренные губы, смоченные алкоголем, и расстегнутая на несколько пуговиц рубашка, из-под которой виднеется фарфоровая кожа — что он делает с бедным сердечком Чонгука? Приходится приблизиться плотно, чтобы объяснить в самое ухо и уловить чарующий аромат собственного парфюма, алкоголя и кальяна, которым пахнет мальчишка, — тебя так долго не было. — Я проводил Мику, она завтра возвращается в Пусан, так что мы хотели попрощаться. Ты подумал, что я бросил тебя? Судя по румянцу на щеках, так именно он и думал. Чонгук не сразу догоняет, что могло вызвать такое предположение, пока парень не говорит следующую фразу, и все становится понятно. — Я думал, вы уехали вместе… она же тебе вроде нравится, — также горячо в ухо, чтобы точно перекричать музыку, до мурашек на коже и шевеления в боксерах. На явный всплеск ревности мальчишки Чонгук только ухмыляется, опустошая его бокал и опускаясь на барный стул, чтобы получить еще одну порцию алкоголя. — Пойдешь танцевать? — гипнотизируя взглядом, интересуется, зная, что ответ будет отрицательным. Ему нужно именно это. — Не хочу. Молодец, малыш, не подвел. Надо же, Чимин может быть самой настоящей сучкой, если его обидеть. Правда, обижен он, скорее всего, на самого себя за свою эмоциональность, но все же… — А мне вот что-то захотелось, — не в силах скрыть коварной улыбки, Чонгук оставляет свой стакан не тронутым и уверенно заходит на танцевальную зону, успевая ответить сразу всем на заинтересованные взгляды. Он спиной чувствует возмущенный, огненный взгляд и не сомневается, что действия последуют незамедлительно. Но он ошибается. Не сразу — Чимину требуется около пяти минут на то, чтобы, вдоволь насмотреться на клеящихся к парню дам и осмелеть до такой степени, чтобы занять их место. Он появляется рядом, явно распорядившись не выпитым напитком друга по назначению, и требует к себе внимания. Ему и делать-то для этого ничего особенного не надо, но он все равно делает — запрокидывает голову назад, пропускает руку сквозь волосы, закусывает губу и толкается языком в щеку, при этом плавно покачивая бедрами и двигаясь как-то уж совсем эротично. Каких усилий стоит держать себя в руках — одному Чонгуку известно. Но даже при всем его самообладании, в какой-то момент они оказываются к друг другу недопустимо близко, так, что могут ощущать дыхание, ловить его губами и делить один воздух на двоих. Сердце бьет бешено где-то, где ему точно не положено быть, в глазах все плывет, кроме потрясающе красивого лица — по шее скатывается влага, жарко, горячо… — Я могу тебя поцеловать? — громкий шепот обрушивается на Чимина лавиной, в ту самую секунду тишины, которая требуется исполнительнице трека, чтобы перевести дыхание и приступить к второму куплету. Он замирает, и смотрит таким ошеломленным, разбитым и жалобным взглядом, что кажется, что его обижает этот невинный вопрос. Но это не так… Чонгук знает, он ощущает, как резко усиливается чужой пульс, видит широкие зрачки и океан в них, считывает вихрь чувств, почти понимает чужие мысли, он знает ответ на свой вопрос еще до того, как задает его. И он готов осуществить свое желание прямо здесь, но все же сдерживает себя ровно на столько, сколько требуется, чтобы добраться до слабо освещенного, пустого коридора, где музыка все еще достаточно громкая, но уже не до боли в ушах. За спиной Чимина оказывается кирпичная стена, очень кстати, поскольку ноги его едва ли держат, зато в глазах у него звездопад и что-то совершенно особенное. На щеках мальчишки совсем другой румянец, лихорадочный, а его пальцы дрожат, когда он ими касается мягкой ткани футболки где-то в районе талии Чонгука. Просто, чтобы удержаться, чтобы не пропасть и не исчезнуть. Они сверлят друг друга взглядами какую-то секунду, которая определяет все — их будущее и их настоящее. Никаких сомнений, больше никаких, только сладостно-мучительное наслаждение и уничтожающее все преграды чувство. Чон Чонгук наклоняется вперед и целует раскрытые, податливые уста. Судорожный полу-вздох, полу-стон растворяется под потолком, заглушаемый битами, но услышанный и сцелованный, впитанный всем существом, запечатленный в воспоминаниях их обоих. Чимин дрожит теперь весь, отдаваясь поцелую всем своим сознанием, пока младший прижимается теснее, вторгается языком в сладкий рот, и тут же отступает. Он не церемонится, когда опускает руку на облаченную в узкие джинсы ягодицу, и притягивает мальчишку к себе так близко, как только может, проходясь языком по небу, устремляясь глубже. Ему мало, как мало кислорода тому, у кого долго не было возможности дышать. И он ощущает такую же отдачу в ответ, такое же желание и такие же сильные чувства. Это фейерверк, эйфория. — Ты… невероятный… — выдоха едва хватает на то, чтобы прошептать рвущие горло слова. Вдогонку к ним хочется добавить еще много, много всего, но на это уже не остается ресурса. Ничего, позже, он все скажет позже, а сейчас куда важнее теплые, припухшие губы, пальцы, путающиеся в волосах, напряжение между ними. Чимин смелеет, прикусывает нижнюю губу Чонгука и оттягивает ее, тут же углубляя поцелуй. Их прогоняют из клуба за нарушение внутренних правил заведения — однополые поцелуи в коридоре выходят за рамки приличия. Наверное, так и есть, но кому какое дело, когда в голове любовь? Парни смеются, вываливаясь из потрепанных дверей, не в силах остановиться. Смеются и целуются снова, и снова, хихикая в поцелуй. И плевать на то, что вокруг них бурлит ночная жизнь большого города. Плевать и на то, что они привлекают к себе внимание, что на них смотрят прохожие с явным осуждением. Плевать на все, что не касается их двоих и их горячих сердец. — К тебе? — кокетничает Чимин, сияя не хуже неоновых вывесок за его спиной, — у меня дома Тэ… — Это опасно, малыш, очень, — в тон ему отвечает Чон, снова завладевая желанными губами. Если бы он знал, что целовать кого-то может быть настолько приятно, то непременно занялся бы этим раньше, — или ты любишь опасность? — Я люблю кое-что более интересное, — дерзко выдыхает мальчишка, облизываясь. И он ведь не шутит! — рассказать? Чонгук готов сказать да! Он готов сесть в первое попавшееся такси и утащить Чимина в свою обитель, чтобы больше вообще никогда не отпускать. Но он не делает этого, он сопротивляется, он не хочет такого быстрого развития их отношений. Да и алкоголь в крови может сыграть с ними злую шутку. Что, если проснувшись завтра, кое-то будет жалеть о своем решение так сблизиться с Чонгуком? Нет, он не должен потакать жалостливому взгляду, не должен сдаваться, не… В подъезде они снова целуются, как ненормальные. Отпустить друг друга оказывается чрезвычайно тяжело, просто невозможно. Глас совести затыкается уж слишком скоро, а возбуждение становится нестерпимо сильным. Нет, шансов устоять нет ни у кого, так что… будь, что будет? Сон отступает тягуче медленно, глаза открывать лень, а теплая нега в теле скромно напоминает о чем-то до крайности приятном. Что-то вчера случилось. Что-то такое особенное, что хочется задержать дыхание, чтобы не спугнуть. От безобразно глубокого ощущения счастья покалывает кончики пальцев, а сердце бьется как будто в два раза сильнее… словно оно не одно, словно их два. А может их и действительно два. «Ту-дум» — ударяет сердце Чонгука — «ту-дум», вторит в ответ. Дремота отходит еще на несколько шагов в убегающее в бесконечность прошлое, а за пробуждением проявляются новые, необыкновенные впечатления. Пак Чимин. Вот чье сердце бьется так близко и так похоже, словно оно у них одно на двоих. Он спит сверху, буквально сверху на Чоне, соприкасаясь своей обнаженной грудью с его, распластав руки по всей ширине кровати и… отчетливая, теплая тяжесть упирается в тазовые косточки парня. Мальчишка возбужден.       Лавина воспоминаний о вчерашних событиях обрушивается с такой силой, что сносит к чертям все его способности здраво мыслить, говорить и дышать, тоже. Он целовал Пак Чимина! ОН ЦЕЛОВАЛ ПАК ЧИМИНА! Нахального, дерзкого, капризного, притягательного, скромного, нежного, невероятного Пак Чимина. Он. Чон Чонгук. Все, сердце, ваша остановочка.       Они не спали, в том самом смысле, это абсолютно точно. Но целовались в постели еще долго, почти до рассвета, да так и заснули, должно быть. Это могло бы объяснить их забавную позу. Будить мальчишку не хочется, но теперь уже собственный стояк доставляет неудобства, так что… — Чимин-и? Хен? — нежно, как если бы под пальцами был тончайший фарфор, крылья мотылька, вот как касается Чонгук смуглой кожи. Мурашки бегут от того, что человек рядом настоящий, а не ускользающие воспоминания из сна. Так и должно быть. Таким должно быть каждое утро, и тогда ловец снов над головой больше никогда не понадобится, только вот от эротических снов избавиться удастся вряд ли. Не рядом с Чимином, не рядом с таким притягательным Пак Чимином. Он открывает глаза, смотря на будящего его парня сквозь пелену забытья и улыбается — так мягко, будто нежное весеннее солнце расправляет первые теплые лучи, чтобы прокрасться сквозь занавески и коснуться невесомо лица. Он такой сахарно-сливочный, такой карамельно-воздушный, такой… необходимый до конца времен, — доброе утро, моя любовь… Выдыхает Чонгук, до конца не осознавая, что говорит это вслух. Слова соскальзывают так гармонично с губ, что им не нужно ничего особенного, чтобы звучать. Не нужно причин для того, чтобы называть мальчишку любовью, нет ничего странного в том, чтобы закреплять такое обращение поцелуем. Это правильно, только и всего. — Чонгуки? — щурясь и все еще улыбаясь, тянет гость. На его лице умиротворение, он словно не осознает где он, но отдается моменту всем сердцем. Удержаться, когда он вот так доверчиво смотрит, просто невозможно — губы сами оставляют несколько поцелуев на бархатной коже. Легкий, колокольчиковый смех раздается в ответ, — щекотно… Чимин снова опускает голову вниз, на чужое плечо, и влажно дышит, готовый провалиться в дремоту. — Ты мне нравишься, хен, — не имея сил удержать в себе все свои чувства, шепчет Чон. Это приятно говорить, от таких заветных слов дрожат кончики пальцев, а в груди растекается что-то медово-сладкое. Юноша хихикает, не придавая словам значения и, спустя миг, снова засыпает. Приходится аккуратно перекладывать его с себя на кровать, поскольку тяжесть в трусах становится совсем невыносимой, да и распирающее чувство влюбленности лишает сна. Почти полдень — они снова пропускают занятия. На экране телефона высвечивается несколько сообщение от друзей, пропущенный от Хоби, новости инстаграм — Мика отметила его в публикации, а несколько человек поставили лайки под его постами — а также рекомендации от популярного видео-хостинга. Чонгук кратко смотрит все обновления, прежде чем поддаться искушению и вернуться в спальню, чтобы сделать несколько до глупого влюбленных снимков спящего парня. Чимин слишком кремовый, чтобы упустить такой момент, слишком неземной. Новый звонок от Хосока вынуждает его уйти на балкон и взять трубку. Дополнительная репетиция вечером, вместо той, что сорвалась в понедельник. Всем нужно быть обязательно, без исключений. Окей. Чимин вплывает на кухню спустя почти час с виноватым, мученическим выражением лица. И это даже не удивляет. — Кофе? Кивок головы, стыдливо спрятанные глаза. Он не жалеет о том, что было? Хотелось бы думать, что нет. — С молоком, — подталкивает чашку к гостю Чонгук, старательно делая вид, что не видит замешательства в силуэте гостя, не чувствует неловкости. — Мы… что вчера было? — Мы целовались, хен, — расплываясь в туповатой улыбке, бормочет парень, теряя свое показное равнодушие. Перед ним сидит самый прекрасный мужчина на свете, сидит и мнет края халата. Как он может сдерживать себя, когда больше всего на свете он хочет целовать вот эти самые губы? Больше всего на свете и прямо сейчас. — Я влюблен в тебя, — вспыхивая, выпаливает Чимин и… мир раскалывается пополам. В его глазах откуда-то берется решительность, спина выпрямляется. Он словно бросает вызов Чонгуку этим признанием, а следующие слова только подтверждают это, — я правда старался все это время избавиться от своих чувств, но ты… ты не сильно мне помог в этом, знаешь ли. Так что, теперь это твоя проблема. Кажется, мальчишка возмущен. Кажется, он даже злится. — Проблема? — поплывший мозг в силах выдать только это, ну и еще тысячу мыслей о том, насколько заводит Чимин, включающий режим сучки. — Какого хрена ты устроил вчера? — краснея еще сильнее, восклицает гость, сверля взглядом растерянного друга, — ты со всеми подряд сосешься по пьяни? Нет. Ну, иногда такое бывает, но этот случай другой. Чонгук качает головой, расплетая язык, чтобы ответить уже что-нибудь нормальное. — Нет, только с теми, кто мне нравится, — ухмыляется, наслаждаясь ответной реакцией. Чимин же должен смутиться, не? Не, только глаза щурит, воспринимая ответ, как шутку, — хен, я тоже в тебя влюблен. — Ты — гомофоб! — фыркает он, скрещивая руки на груди, — хочешь сказать, что врал мне? — Скорее, принял свою бисексуальность. Благодаря тебе. Молчит, смотрит как-то подозрительно, но потом расплывается в улыбке. — Поверю, если поцелуешь меня, — такой смелый и дерзкий, но на самом деле очень переживательный. И скрыть дрожь в пальцах не получается и побороть смущение, растекающееся по щекам тоже. У него даже уши краснеют, настолько ему волнительно. Милый.       Чонгуку дважды предлагать не надо, он готов целоваться с Чимином каждую свободную минутку до конца жизни. Начать можно сейчас. Он наклоняется через стол, не позволяя мальчишке опомниться, ласково касается его подбородка, чтобы утянуть в нежный, сладкий поцелуй. Сладкий из-за клубничного джема, который он поглощал ложкой из банки до того, как на кухне появилась любовь всей его жизни. Изучать друг друга, вот чего хочется им обоим, касаться, вдыхать, исцелять. Так просто, так необходимо. Этот поцелуй очень целомудренный, он невинный, но в нем слишком ощутима с трудом сдерживаемая страсть. — Веришь? — выдыхает Чонгук, отстраняясь и рассматривая очаровательное лицо в близи. Такой домашний, взбудораженный Чимин — его личный сорт героина… ну или просто его зависимость, если хотите. Кивает, снова вливаясь в поцелуй, забираясь пальцами под воротник, вплетаясь в смятые пряди волос, отпечатываясь каждым прикосновением в сердце. Ведьма-нуна говорила, что между ними есть связь? Да, она есть, очень крепкая связь. Под названием судьба. Ох, возможно, Чонгук становится до безумия сопливым в такую минуту, но ведь его можно простить? — Мы теперь… вместе? — Чимин облизывает влажные губы, часто дыша. Его глаза-полумесяцы сияют звездами, и этот свет предназначен только ему одному. Красиво: влюбленный, эйфоричный Чимин красив. Любить его — это тоже красиво. Быть вместе с ним — это вообще искусство. Приходится обойти стол, чтобы оказаться рядом, приходится потянуть парня наверх и усадить на столешницу, чтобы быть совсем близко. — Пара, бойфренды, любовники… как тебе больше нравится, — сжимая чужую ладонь и прикасаясь губами к костяшкам, мурлычет Чонгук. Он хочет оставить поцелуй на каждом миллиметре этого тела, он хочет гораздо больше, если уж быть предельно честным, но и того, что есть ему хватает с избытком, — я без ума от тебя… — Знаю, — лукаво улыбаясь, притягивает к себе его лицо Чимин. Новое прикосновение, новое сумасшествие. Неужели, вот этого мог лишиться Чонгук? Мальчишка обхватывает его ногами, позволяя углубить поцелуй. Медленно, тягуче и горячо. Лучше, чем с кем-либо за всю жизнь. Они позволяют себе лениться, позволяют себе постоянно отвлекаться на маленькие чмоки, но не позволяют себе переходить границы. Даже смешно это как-то, учитывая все то, что они уже успели попробовать в тех самых снах. Кстати, прошлой ночью, им не снилось ничего, никакой порнухи (а жаль) по неизвестной причине. И как бы не хотелось держать друг друга в объятиях весь день, им все же приходится расстаться. Правда, не очень надолго, до вечера, до внеплановой репетиции. Всему виной подработка Чонгука, которую он не может пропускать второй день подряд, увы. Короткие, милые сообщения не спасают от жуткого скучания, но хотя бы скрашивают разлуку. Если есть статья за чрезмерное использование эмодзи-сердечек, Чон Чонгук сядет пожизненно, но не будет ни о чем жалеть.       Хосок, осунувшийся и бледный, ведет себя сдержанно, по его потухшему взгляду понятно: ситуация — дерьмо. Легкое чувство вины колет парня, когда он осознает, что, утонув в своих чувствах, совсем позабыл о друге и команде. А ведь фестиваль состоится уже в эти выходные. Танцоры сидят полукругом на полу, Чимин там же, но с самого краю, сохраняет зримую дистанцию. Хоби, замечая друга, кивает ему на пол, предлагая присоединиться, что тот и делает. Он бы обошел всех и сел рядом с мальчишкой, который явно этого ждет, но сейчас ему кажется такой акцент на их особом статусе отношений лишним. Поэтому он просто посылает своему парню долгий нежный взгляд, прося таким образом не нервничать. Было бы хорошо и ему перестать волноваться из-за предстоящего разговора, приятным он точно не будет. — Хорошо, все собрались, можем начинать, — без обыкновенной энергичности, говорит лидер, тяжело вздыхая. Он даже выглядит как-то непривычно блекло, прячась за серым спортивным костюмом и такой же серой панамкой, — я много думал о том, что происходит с командой в последнее время, и это… просто ужасно. Нас всех всегда объединял танец! Этот зал всегда был нашим домом, а танцоры семьей. Мы проходили вместе через всякое, но такого… такого не было никогда. Интриги, травля, подставы… Откуда эта жестокость? Как это случилось с нашей командой? В голове не укладывается… Он замирает, смотря отчаянно и горько на притихших танцоров. Этот укор во взгляде до такой степени давит на всех присутствующих, что даже Чонгук ощущает себя причастным к безобразию. Он украдкой оглядывает дюжину ребят и понимает, что Хосок до невозможного прав. Это место трудно теперь назвать домом, никакой дружбы и взаимопомощи между этими людьми не сложилось. Только амбиции и конкуренция. — Мне правда жаль, — вздыхает снова Хоби, кусая губу. Кажется, слова даются ему с трудом, — это все… просто не имеет больше смысла для меня, понимаете? Кому-то может не понравиться то, что я собираюсь сказать, но… после фестиваля я собираюсь покинуть команду. Шорох проносится по залу. Каждый, кто сидит в полукруге, хоть как-то, но реагирует на такое заявление, не справляясь с эмоциями. Шок, вот как можно описать всеобщее состояние. Чонгук выпрямляется, смотря на лидера во все глаза, не уверенный в том, что услышал все верно. Потому что… Хосок же не может уйти вот так? Он же не может бросить свое детище? Здесь слишком много его души, слишком много его сердца. — Я не справился, — добивает он, когда шум утихает. Эти слова, этот разговор, все это дается ему с великим трудом, поэтому он берет короткие паузы, явно собираясь с силами, чтобы продолжить, — я был недостаточно хорош в роли лидера. Я не смог сохранить команду и здоровую атмосферу внутри нее, так что не имею права оставаться здесь. Вот, это то, что я хотел сказать. Я надеюсь, что мое место займет Сондык или… Чонгук. Вы сможете решить это путем голосования, после фестиваля… — Хен! Ты серьезно? — не выдерживает Чонгук, подскакивая на ноги. Он растерян, или даже испуган. Остальная часть команды, тоже как по щелчку, сходит с ума. В гуле голосов невозможно понять, как именно настроены танцоры, что они хотят донести. Рады они или наоборот не согласны с происходящим? Плевать, если они поддержат решение Хоби, то грош цена им. Разогнать всех и собрать новый состав, лучше уж так, чем лишиться самого потрясающего и талантливого капитана. Чонгук подлетает к другу, хватая того за руку, чтобы встряхнуть, вернуть в реальность. И что это за комплекс жертвы у всех, кто его окружает? Неужели, он не понимает, что его вины в случившемся точно нет? — с ума сошел? Команда без тебя развалится! Ты единственный, благодаря кому мы все еще существуем. Не вздумай делать глупости… Он хочет сказать что-то еще, но высокий резкий крик, прерывает его. Чимин. Он убирает от лица сложенные рупором руки, смотря на затихших танцоров хмуро. Должно быть, иначе создать тишину у него не получается, так что он решает сделать это таким оригинальным способом. — Хосок-сонбэ… Вам нельзя покидать команду. Вы отличный лидер, самый лучший. Если кто и должен уйти, то это я… — он сглатывает, зачесывая волосы назад, — я знаю, что причина происходящего во мне. Многим я не нравлюсь, так что, думаю, после моего ухода всем станет проще… — Бросишь нас? — к удивлению Чонгука и Хосока, эту фразу говорит Сондык, сидящий в стороне. Он, тот, кто все время был на стороне справедливости, теперь ведет себя таким образом? — Я выступлю на фестивале, а после него… — …бросишь нас, — заканчивает за него парень, скрещивая руки на груди. Чимин немножко румянится, пытаясь найти подходящие слова, но это уже не к чему, — отлично. Просто блестяще. С начала лидер, потом один из лучших танцоров… может, еще кто-нибудь хочет высказаться? Нет? Тогда, пожалуй, я возьму слово. Он, кряхтя, поднимается на ноги, выходя в середину круга, ближе к мрачному Хосоку и окидывает всех долгим взглядом. — Мне осталось учиться несколько месяцев. И из-за травмы, я уже не успею выйти вместе с вами на сцену, увы. Я мог бы проводить это время готовясь к выпускным экзаменам, мог бы подрабатывать, как обыкновенный студент. Но я прихожу сюда каждую репетицию, чтобы научить чему-то вас, чтобы помочь команде, — он, спокойный и рассудительный, остужает общий пыл. Он заставляет прислушиваться даже Хосока, у которого ладони становятся влажными, а губы опухают от того, как активно он их жует, — этот семестр и правда начался не гладко. Новый состав проявил себя во всей красе, бросая тень на всю команду, но… это не повод сдаваться. Совершать ошибки нормально, важно уметь их исправлять. Да, проебались… Но у нас есть возможность начать заново. Давайте введем правила, будем следовать им. Давайте будем проводить больше времени вместе за пределами танцевального зала. Давайте сплотимся ради общей цели и начнем наконец-то делать то, для чего мы здесь. Танцевать. Он заканчивает горячо, полностью завладевая вниманием команды. Никто не находит слова, чтоб возразить или добавить что-нибудь к сказанному, поэтому с полминуты они все сидят в тишине. Хосок пялится на товарища, как на что-то удивительное, и крепко сжимает рукав Чонгука, пытаясь за этим жестом спрятать готовые вот-вот навернуться слезы. Пауза затягивается. — Мы… мы должны поддерживать друг друга, и работать на общую цель. А еще нам нужно научиться доверять друг другу, всем нам, — Чонгук бросает теплый взгляд на притихшего Чимина, не уверенный в том, что собирается говорить дальше, но уверенный в том, что этот разговор требует продолжения. Может быть, именно от его слов зависит будущее команды? — наверное, мы все немного запутались. Может быть, нам стоит начать с начала прямо сейчас. Дадим команде второй шанс? Его поддерживают. Не смело, смущенно. Начинать с чистого листа, проще, чем пытаться разгладить уже скомканную бумагу, но и с этим можно справиться, если постараться. — Давайте, каждый выскажется, — предлагает Дуглас, очаровывая Чонгука своим милым акцентом. Интересно, они хоть раз общались с этим пареньком вне зала? Или с новенькой танцоркой Дэвон? Кажется, и за ним имеется косяк, который пора бы исправить. Увлеченный своей личной жизнью и проблемами связанными с ней, он слишком отдалился от команды. Он не помог Хосоку в сложной ситуации, можно сказать бросил его одного, и он определенно не уделил должного внимания команде. — Я начну, — принимает предложение он, опускаясь обратно на пол. Полукруг незаметно становится кругом, и дыра между Чимином и остальными танцорами срастается. Хоби тоже садится, скрещивая ноги и не теряя напряженного выражения лица. Все еще убежден в том, что принял верное решение, но это ненадолго, — когда я пришел в команду, почти два года назад, меня приняли здесь очень хорошо. Старшие участники помогали мне освоиться и были очень добры ко мне. Благодаря их заботе мне было тепло и уютно в зале, мне было комфортно. Но теперь, когда я стал одним из старших, я не смог показать вам свою лучшую сторону. Мне кажется, это отчасти моя вина, что мы все не стали настоящей бандой, ведь я слишком много времени уделял своим личным проблемам, таща их с собой в зал. Я обещаю исправиться. Каждый из вас всегда может подойти ко мне за помощью, я буду рад, если мы все станем ближе. Он робко улыбается, показывая свою слабую сторону, быть может впервые за много-много лет. Мужчины должны быть сильными, они не должны проявлять эмоции, они не могут быть не правы… ну и чушь. Один смелый, дерзкий Пак Чимин изменил его, показав, каким на самом деле может быть мужчина. Настоящим? Открытым? Чувствующим? Самим собой. — Я тоже хочу сказать кое-что, — Хана тянет руку, привлекая внимание к себе. По какой-то причине злости к ней нет, хотя взгляд инстинктивно тянется к Чимину, чтобы проверить, в порядке ли он, — мне жаль… я правда сожалею, что я поверила Юджину и слушала глупости, которые он говорил. Он казался мне убедительным, но теперь я думаю, что он просто хотел занять место Пак Чимина… Поэтому он старался сделать так, чтобы Чимин-оппа вылетел из команды. И я, я помогала ему в этом. Простите… Она шмыгает носом, комкая футболку, смотрит на свои собственные ступни и едва сдерживает рвущиеся наружу рыдания. Наен приобнимет ее, с улыбкой смотря на Чимина. Вау? — Думаю, мы все должны попросить прощения у Пак Чимина, — она вздыхает, ища одобрения на лицах оставшихся танцоров, и те кивают, — Юджин всем нам голову заморочил, хотя это не оправдание. Прости нас, если сможешь, мы вели себя мерзко. Кажется, самое время сказать что-нибудь и Чимину, он тоже это понимает, спохватывается и румянится. — Да… Мне правда жаль, что все так получилось с ключом. Это была случайность, но я очень виноват, — он снова кусает губы, поскольку тот случай все еще гложет его, — простите меня. Я старался вернуть наши часы в среду, но… мне сказали, что это возможно только со следующего семестра. — Я тоже пытался, — соглашается Сондык, расположившийся на скамейке. Его травмированное колено не позволяет ему долго сидеть в неудобных позах, так что ему приходится участвовать в разговоре с высокого положения, — и мне сказали тоже самое. В этом семестре это время уже занято другой танцевальной командой… Все внимание мгновенно переключается на него и даже Чонгук немножко напрягается. Не вызовет ли это новой волны хейта в сторону Чимина? — Современники? — Наен озвучивает общее предположение и получает в ответ отрицательный ответ. Не они? Но кто тогда? — Некая новая команда, которую возглавляет… — театральная пауза приходится кстати, Чонгук успевает отвернуться от Сондыка и посмотреть на реакцию танцоров, — Кан Юджин. И они собираются участвовать в фестивале. Смятение пробегает по недоуменным лицам. Все они прибывают в шоке, но больше всего эта информация ударяет по Хосоку. Он смотрит на друга как-то жалобно, пораженно. — Получается, он планировал все это заранее? Вот козел, — Дуглас смешно ругается, но даже его акцент в этот раз не разряжает атмосферу. Хоби откидывает голову наверх, буквально хватаясь за нее, Чимин испуганно смотрит то на лидера, то на Чонгука, а сам Чонгук он… ну он снова хочет что-нибудь побить. Получается, этот урод устроил травлю на Чимина только для того, чтобы пропихнуть свою команду на фестиваль? Это подло, максимально подло. — Юджин сказал мне об этом в понедельник, после того, как я… закрыла Чимина-оппу в кладовке, — перебивает всех Хана, на самом деле начиная всхлипывать. Все разом замолкают, давая ей слово, — это так, он пришел на кастинг сюда, желая занять место солиста, а когда понял, что ему не светит, набрал свою команду. Он хотел, чтобы я присоединилась к ним, но… я не хочу иметь с ним… ничего… Я думала… что он… Оставшаяся часть рассказа теряется в рыданиях, но и без того всем все понятно. Чимин не выдерживает, подбегая к девушке и заключая ее в объятия, которые та с благодарностью принимает. Такой чувствительный, он сам готов заплакать от сострадания к нечастной танцорке. Он остается там, рядом с Ханой на какое-то время, что-то шепча ей, и успокаивающе поглаживая. Настоящий ангел. Можно ли быть влюбленным в него еще сильнее? — Хорошо, что мы в этом разобрались. Если вдуматься, то все проблемы произошли именно по вине этого человека. Теперь, когда все знают правду, мы на самом деле можем начать все с начала. Хоби, — Сондык, зовет друга, пребывающего в прострации. Тот едва заметно реагирует, кивая и словно бы уже зная, о чем его спросят, — ты нужен команде. Останься с нами. — Да, да… — на удивление, голос лидера звучит твердо, хотя бледное лицо говорит о том, что он в адском стрессе, — я думаю… нам стоит взять десять минут на то, чтобы прийти в себя, а после приступить к тренировке. У нас всего две встречи до фестиваля, это мало. Давайте сконцентрируемся сейчас на этом, об остальном подумаем позже. Такой настрой Хосока действует на всех положительно, и уже спустя обозначенное время в зале снова звучит музыка и топот множества ног. Они работают особенно качественно, замотивированные скорым выступлением и желанием надрать зад команде Юджина. Чонгук видит, как меняется отношение ребят к Чимину и наслаждается этим. Этот парень точно заслуживает только любовь. От всего мира. — Я правда хорошо справился с этой комбинацией? — в который раз уточняет Чимин, перекручивая видео на середину и высматривая в нем какие-то несуществующие недостатки. Упорный, а вернее упертый. Куда уж лучше-то? — Ты делаешь идеально каждый элемент, каждую связку и каждую комбинацию, — звуча слишком влюбленно даже на его собственный взгляд, отвечает Чонгук, смотря на то, как увлеченно его парень следит за цифровой версией себя, — ты идеальный. Они лежат прямо на полу танцевального зала, в обнимку. Уставшие, потные и счастливые. Тренировка закончилась почти час назад, но команда еще долго не покидала зал, дорабатывая какие-то важные моменты и обсуждая предстоящее выступление. Все разошлись по домам около десяти минут назад, все кроме Чимина и Чонгука. — Останешься на ночь у меня? — утыкаясь губами в плечо паренька, скрипит Чон, не желая покидать вот это самое место больше никогда. Зачем, когда его любовь рядом? И жесткий пол кажется вполне удобным, и спертый воздух не смущает. Ему бы в душ, чтобы избавиться от ощущения липкости на теле, но разве можно по доброй воле вытащить себя из объятий Чимина? — Ты не помогаешь, — вздыхает мальчишка, смотря не столько укоризненно, сколько с теплотой, — думаю, сегодня нам лучше спать раздельно. Слишком велик соблазн… Он облизывается, откровенно смотря на губы Чонгука и наконец-то блокирует телефон. Мокрый от пота и ужасно красивый. Ух, спасите, пожалуйста, Чон Чонгука, кажется он все. — Не хочу больше просыпаться без тебя, — шепчет, прямо в губы, едва-едва касаясь, находясь на грани поцелуя, — хочу быть с тобой рядом постоянно. — После фестиваля… хорошо? — Чимин прячет лицо на груди парня, лишая желаемого соединения, — не хочу торопиться. — Мы можем спать в разных комнатах, — дуется, Чонгук откровенно дуется и получает в ответ хихиканье. Вот так и влюбляйся потом во всяких… — Мне так жаль Хану. Юджин манипулировал ею, врал. Он подонок, — переводит тему, приходится поддаться, поскольку голос становится слишком уж обеспокоенным. — И все же, она поступила с тобой плохо. — Мне чем-то это напомнило Енджуна. И меня. Приходится выудить уставшее лицо из собственной кофты, чтобы таки оставить на пухлых губах короткий, чувственный поцелуй. Та самая печаль скрывающаяся в глубине глаз беспокоит, как и отказ Чимина от возможности провести больше времени вместе. — Не думай о нем, пожалуйста. Не хочу, чтобы ты грустил, — выдыхает Чонгук, желая вложить в это куда больше смысла, чем получается. Наверное, его уже не спасти, а значит, остается только с улыбкой идти ко дну. Заботиться о Чимине, оберегать его, только так и никак иначе, — пора домой, если не хочешь остаться на ночь прямо здесь. Неплохой вариант, кстати…