Don't wake me up

      Последняя репетиция перед фестивалем приходится на пятницу, как и обычно. И как обычно в этот день, Чонгук очень ОЧЕНЬ опаздывает. Этот особенный трафик перед выходными, вот кто виноват во всем, что б его. Он летит через весь город на такси, умоляя водителя ехать с максимальной разрешенной скоростью, а тот как будто нарочно плетется, как черепашка, замирая на каждом красном светофоре и собирая все пробки, до последней. Итогом становится почти сорок минут задержки и два пропущенных на мобильном — от Хосока и от Чимина. Несмотря на то, что Чон, как и положено дэнс-машине, танцует свою часть идеально, без его присутствия трудно провести полноценную репетицию. От каждого танцора зависит результат, без любого из них картина становится не полной. Груз вины за опоздание давит особенно сильно, поскольку у них есть всего двадцать минут на то, чтобы прогнать свой номер на сцене, и никто не пойдет им на встречу в случае форс-мажора. Проще говоря, если Чонгук опоздает к назначенному времени, ребятам придется танцевать на сцене без него. В зале никого не оказывается, так что он, едва переведя дух, устремляется в противоположную сторону здания, проклиная себя, таксиста, и всех попадающихся ему на пути студентов. Последних, кстати, оказывается в коридорах довольно много, но на кануне фестиваля в этом не должно быть ничего удивительного. Все хотят показать лучшее выступление, а потому усердно готовятся, несмотря на позднее время. Парень врывается в концертный зал, уже на подходе к нему слыша знакомую мелодию. Их музыка, это их музыка! Если верить часам на его телефоне, то до их репетиции должно оставаться около тридцати минут, так почему же команда на сцене? На первом ряду кто-то сидит, к этому человеку Чонгук и берет направление, подозревая в черной, кудрявой голове Сондыка. — Хен, что происходит? — опускается на кресло, следя за тем, как круто его ребята справляются со сложной хореографией. Они хороши, глаз не отвести. — Нам сдвинули время. Современники в последний момент попросили пустить их после нас. И руководство пошло им на встречу, что не удивляет, правда? — вид у парня недовольный, но даже за этим явным неодобрением, легко читается гордость за танцующую на сцене команду. Слаженно, гармонично и технично. Да, они проделали хорошую работу, и они показывают закономерный результат, — тут такой скандал был, кстати. Подонок Юджин приперся поглазеть на нас, а Хоби едва не врезал ему. Если бы мы с Чимином не остановили его, то… думаю, лицо мерзавца сильно бы пострадало. — Какого хрена ему тут понадобилось? — Надеялся увидеть наш провал? В любом случае, его ждало разочарование. Хана влепила ему такую пощечину, — Сондык ухмыляется, следя взглядом за хрупкой девушкой, которая как раз в этот момент занимает центровое положение. Миг до соло Чимина, — она молодец, да? — Молодец, — вторит Чонгук, теряя связь с реальностью, когда начинается брейк. Как технично двигается этот сосредоточенный парень, в которого он по уши. Он до сумасшедшего прекрасен, до болезненного притягателен и космически талантлив. В него невозможно не влюбиться, просто невозможно. Во время выступления абсолютно каждый в зале будет под его влиянием, в этом не стоит сомневаться, — мне кажется, хен, это будет наш лучший выход… Сондык хихикает, опуская руку на плечо другу, и согласно кивает. Определенно, это новый уровень для них. Они успевают еще раз прогнать свой номер, который длится почти десять минут. В этот раз уже с Чонгуком, и на камеру. Пустой зал, яркий свет в глаза, музыка… Быть на сцене — это ответственность, особенная и одурманивающая. Это зависимость, необходимость, почти наркотик. Конечно, завтра все будет иначе, более наполнено и эмоционально, но сегодня… это интимно. Это миг «до», совершенно особенный, мимолетный. Такие вот они, генеральные репетиции. Каждый танцор по-своему наслаждается моментом, но непременно наслаждается, не смотря на усталость, переживания и волнения. Чимин улыбается, сталкиваясь взглядом с Чонгуком, когда они опадают на пол после финальной комбинации. Он буквально сияет, потный, вымотанный и эйфоричный. Несколько секунд, которые требуются на то, чтобы сцена погрузилась в темноту, а за ними эти полные нежности и счастья глаза. Момент абсолютного откровения. Чонгук наощупь находит влажную ладошку и сжимает ее, крепко, как будто навсегда. Рядом раздается тихий, теплый смех.       Под сценой их уже ждут — пять стройных, длинноногих современников — именно столько осталось от команды Ёнджуна. Сам лидер задерживается наверху, в музыкальной рубке, должно быть поясняя все нюансы режиссерам по звуку и свету. Чимин тушуется, но тут же выпрямляется, принимая свой привычный как будто высокомерный вид. Обыкновенным движением, он проводит рукой по волосам, как делает всегда, когда волнуется. Для остальных он может выглядеть в этот момент, как сучка, но Чонгук видит его ранимость. Это просто маска, за которой этот парень скрывает свое настоящее трогательное «я». Вот такой он, сильный, смелый, но чувствительный, немного неуверенный в себе. И в этом нет ничего осудительного, это делает его только более реальным. Ведь идеальных людей не существует, а Чимин и без того почти ангел… Приходится нагнать его, чтобы обхватить за плечи и морально поддержать, особенно под такими кровожадными взглядами, которыми его одаривают бывшие сокомандники. Нет, связываться с Чонгуком им точно не стоит, он свое будет оберегать до последнего, а этот мальчишка целиком и полностью его. Он смотрит на контемпщиков долго, жгуче, заставляя тех первыми отвести взгляды и убраться с дороги. — Ты знаешь, что иногда бываешь очень жутким? — интересуется Чимин, когда они подходят к выходу из зала. Хосок просит всех подождать его, а сам поднимается наверх, внести поправки в свет, пока на сцене начинают раскатывать специальный танцевальный линолеум (без него танцевать современную хореографию небезопасно), — просто хочу понять, специально ли ты это делаешь, или… — Мне не понравилось, как они на тебя смотрели, — пожимает плечами Чонгук, выглядя в этот момент котёночно и ласково. Да, умеет он включать вайбы психопата-смертника, но делает это только в крайней необходимости. Когда нужен быстрый результат, например, — хочешь сказать, я настолько устрашающий? — Есть такое. Если не знать, что на самом деле, ты борец за справедливость, то можно наложить кирпичей, — пальцы переплетаются. Так хочется быть ближе, касаться губ, обниматься… они не виделись вчера весь день, а взаимодействий во снах теперь катастрофически не хватает. Они кажутся ложью, после настоящих прикосновений и поцелуев. Чонгук оценивает обстановку, убеждаясь в том, что в темном зале они одни. Оставшиеся танцоры вышли в коридор, а со сцены их не должно быть видно, поэтому… — Ты чего удумал…? Притягивая парня к себе, он не дает дозвучать словам, зато ловит губами легкий, неожиданный стон. Ладони ложатся на чужую поясницу, сердце ускоряется, воздуха не хватает. Его всегда не хватает рядом с Чимином, поскольку дышать рядом с ним становится непосильной задачей. Он целует тягуче медленно, глубоко и требовательно. Невозможно хорошо, невозможно близко. Как удивительно, что их поцелуи всегда получаются просто фееричными, должно быть из-за того, что они идеально подходят друг другу. А может все дело в их обширном опыте, полученном благодаря снам. И как же это чертовски правильно, делить одно дыхание пополам, быть до миллиметров близко. Неправильно, когда приходится отпускать и отстраняться. Особенно, когда причиной конца становится Чхве Ёнджун. Щеки Чимина свёкленеют (ага, цвета свеклы они становятся), его носик хмурится, а глаза наполняются тихой яростью. По крайней мере, ему тоже не по душе появление этого господина. — Не хотел прерывать, — нисколько не убедительно, сожалеет высокий (выше Чонгука) и красивый (красивей Чонгука) мужчина, замерший прямо напротив них. Как же, шел бы мимо, если бы не хотел прерывать. И кашлять тоже было совершенно не обязательно. Чонгук злится, сжимает кулаки, но ждет, что будет дальше. Что-то же ему нужно, этому смотрящему насмешливо человеку? — вы хорошо поработали сегодня. Впечатляет. А? Что? Он это хотел сказать? С трудом верится. — Мы много тренировались, — отвечает довольно-таки холодно Чимин, скрещивая руки на груди. Это немножко успокаивает, хотя следующий же жест, напоминает — такой вот Чимин — это маска. Он проводит рукой по волосам, кусая щеку изнутри. Значит, нервничает. — Заметно… получается, ты серьезно теперь танцуешь хип-хоп? Резкая смена направления. Не скучаешь по настоящему искусству? Или, может, по мне? Ну конечно, чего и требовалось ожидать. Чонгук недобро хихикает себе под нос, вставая так, чтобы прикрыть собой своего мужчину. Современники, конечно, в праве считать свое искусство самым правильным и настоящим, свое детище всегда милее и краше, но следить за языком все же стоит. Последнее предложение вообще без комментариев, как бы не заехать случайно по прямому, (пока еще) ровному носу… — По тебе я точно не скучаю, как и по команде. Иди к черту, — фыркает мальчишка, злясь уже куда более открыто, — тебя ждут на сцене, кстати. — Хм… увидимся? — он подмигивает, прежде чем на самом деле разворачивается и уходит. И все? — Сукин сын, — бормочет себе под нос Чимин, роняя напряжение и становясь словно бы в разы меньше. Ух, сколько же сил у него отнимает этот короткий диалог, — прости за это, не думал, что… — Ты извиняешься? — снова переплетая пальцы, тянет паренька к выходу Чонгук. Лучше бы им теперь выйти из зала, ведь Енджун и его команда все еще здесь, и даже их присутствие как-то нервирует, — за что? Ты был молодцом, отлично справился с ним. — Думаешь? — он хмурится, наверняка, проигрывая в голове свои собственные реплики, — он мне неприятен. И как я мог любить такого идиота? Он же мерзкий… — Ну, он симпатичный, наверное. Я бы тоже, в теории, мог бы на него запасть… ай, за что? — кулаком прилетает прямо по чувствительной груди, неожиданно и ощутимо. Чимин ударил его? — Симпатичный? Запасть?! — щурит глаза, превращаясь в одно сплошное осуждение. — Если бы был на твоем месте, — заканчивает предложение Чонгук, расплываясь в улыбке. Этот малыш его ревнует, на самом деле ревнует, — хотя, ты прав, он слишком мерзкий. — Вот! Скажи же?! Это до чертиков забавно. Ну как тут можно не поплыть? Хоби догоняет их, разрушая идиллию. В этот раз они не расцепляют рук, когда соединяются с веселыми танцорами, обсуждающими репетицию. Увидят? Догадаются? Ну и пусть. Это лишь вопрос времени, когда они узнают маленькую правду, так что смысла скрываться дальше попросту нет. Хоби говорит напутственные слова, прежде, чем отпускает команду на заслуженный отдых. Все о том, какие они все молодцы и что завтра каждый из них непременно должен получить максимум удовольствия от выступления. Танцоры поддерживают его дружным воем и отхлопыванием импровизированного бита (кто-то даже начинает фристайлить, под общее улюлюканье). Они еще немного обсуждают разные важные нюансы, прежде, чем покидают зал. Довольные, сплоченные. От этого на сердце тепло, и оттого, что Чимин участвует в разговоре и даже пару раз мило шутит, тоже тепло. Никакого напряжения, никаких шорохов и перешептываний. — Тебе сегодня было комфортно? — они снова лежат на полу в зале, обнимаясь и даря друг другу ленивые поцелуи. Как бы не хотелось забрать мальчишку к себе и провести эту ночь вместе, приходится сдерживать себя. Точно не сегодня, сегодня им важно выспаться, чтобы показать себя с лучшей стороны завтра. А вот потом… Чимин кивает, скромно улыбаясь. Его волосы, почти полностью потерявшие яркость, на ощупь мягкие, а еще они до одурения приятно пахнут. Он весь как весенний, нежный день, наполненный цветением и солнцем. Хочется тонуть и тонуть в любви к нему, но никогда не отпускать. — Ребята классные. Думаю, мы подружимся, — он говорит честно, он сам верит в свои слова. Вот и чудесно, этого достаточно, чтобы быть спокойным, — ты обычно волнуешься перед выступлениями? Чонгук миг думает, а потом кивает. Ну, если откровенно, то волнуется он совсем чуть-чуть, опыта много, да и он в себе уверен. Но, кажется, такой ответ даст его парню лучшую поддержку, так что он позволяет себе вот такую маленькую ложь во благо. — Мне очень страшно. Вдруг, я что-нибудь сделаю не так? Вдруг, подведу вас всех… — Волноваться — это нормально, но лучше не накручивай себя, — губы касаются острой ключицы, выглядывающей из-под футболки, — ты много работал, так что все будет хорошо. И я в любом случае буду любить тебя. Смущается, отводит взгляд, покрываясь румянцем и хихикая. — Даже, если я все испорчу? Тогда твоя любовь действительно впечатляет, — он смотрит тепло, а потом вдруг краснеет еще сильнее, становясь серьезным, — Чонгу… можешь поцеловать меня? И он сам же тянется ближе — к прикосновениям, к теплу желанного тела. Остается поддаться, принять и с жадностью впитать близость. Губы — влажные, мягкие — робко касаются щеки, прежде, чем сталкиваются с чужим ртом. Медленно, тягуче и до болезненного сладко, таким выходит поцелуй. Голова самую малость кружится, от тесноты ощущений, от тихих всхлипов. Кажется, Чимину этого всего недостаточно, он перемещается так, чтобы оказаться сверху и углубить поцелуй. Юркий язычок просачивается между губ, дразня и провоцируя. Но куда сильнее провоцируют легкие толчки бедрами, и проворные руки, проникающие под футболку и изучающие торс. Что он творит?! — Хен…- задыхаясь от неожиданных касаний, шипит Чонгук, не способный сопротивляться, но еще пытающийся сохранить благоразумие. Пальцы оглаживают вычерченные линии пресса, губы спускаются ниже — к линии челюсти, а потом на шею, доводя до звезд под веками, — хен… Он сам поражается тому, как жалобно звучит его голос, и даже не удивляется легкому смешку, которым одаривает его Чимин. Смешно ему, ага. А кто-то вот тут с ума сходит от противозаконных действий. — Ты уже твердый? — мальчишка удивленно ерзает, выбивая таким образом очевидный стон с полыхающих губ, — так быстро? — Как будто ты не этого добивался, — обиженно пыхтит в ответ Чонгук, отчего-то смущаясь собственного возбуждения, — это жестоко, хен! Он только хмыкает, очень по засрански закусывая нижнюю губу. Что-то замыслил? Ага, убить своего парня, вот что он замыслил. — Хочу кое-что сделать, тебе понравится… Если кто-то из вас собирается вступить в отношения с Чимином (чисто гипотетически, потому что Чонгук вам его не отдаст), то стоит иметь ввиду, что он максимальный хаотик. Тот самый тип, что будет смущенно говорить о сексе только после свадьбы, а уже через день грязно отсасывать вам в танцевальном зале, смотря своими невинными глазами прямо в душу. И? Да, именно это он и делает. Он запускает руку в спортивные штаны, нащупывая возбужденный орган и удивленно выгибает брови, изучая его. Что? Что-то не так? — Ого, в реальности это ощущается… прикольно, — поясняет мальчишка, приспуская чужие штаны и с жадностью разглядывая член. Волна возбуждения проходит по телу от того, как он смотрит, как улыбается, как облизывается и наклоняется ниже, удобнее устраиваясь между ног, — мне нравится. Чонгуку тоже нравится, он немножко не в себе от эмоций. Как-то слишком неожиданно и прекрасно. Он рвано выдыхает, когда Чимин легонько дует на успевшую увлажниться головку, и сжимает пальцы в кулаки. Так… это же точно не сон? Кажется, он теперь все время будет сомневаться в реальности их близости, ну… если между ними еще будет близость. Парень касается в первый раз кончиком языка уздечки, поднимается к уретре и обхватывает губами всю головку, мягко посасывая. В его рту горячо и влажно, это куда ярче, чем в любом сне, куда круче и приятнее. Чонгук стонет, тут же хватаясь ладонями за собственный рот. Как хорошо, что здесь нет камер, и все же их могут засечь в любой момент. Это, кстати, только увеличивает возбуждение, только добавляет перчинки. Чимин проходит языком по всей длине, оставляя на члене кучу слюны и обхватывает ствол рукой, начиная плавно ей двигать. О, черт, как же это… сам факт того, как он это делает, и вообще, что это именно он… язык юрко обхаживает головку, губы так идеально обхватывают ее, рука движется именно с той скоростью, с какой нужно, все просто И-ДЕ-А-ЛЬ-НО. Изо рта вылетают тихие поскуливания, которые невозможно удержать, бедра вздрагивают, желая большего проникновения, глубже, быстрее. Пальцы свободной руки опускаются к мошонке, не оставляя и ее без внимания, доводя до пожара, до полного краха. Чонгуку делали раньше минет, достаточное количество раз, чтобы он понял, что это приятно, но не более того. Теперь он понимает, что прежде ничего не знал об удовольствии. Чимин берет чуть глубже, становясь более усердным, и тугая волна напряжения начинает растекаться по телу. С каждым его движением, с каждым прикосновением внутри разгорается то самое пламя, которое вот-вот должно обернуться взрывом. Этого хочется и не хочется одновременно. Это крошит на атомы, настигая и порабощая. Такие сумасшедшие звуки, наполняющие зал, разносящиеся в его акустике, только ухудшают положение — причмокивания, с которыми Чимин работает ртом, его тяжелое дыхание, дыхание самого Чонгука и его постанывания, которые он так безуспешно пытается сдержать. — Хен, я… сейчас… — он тянет руку, чтобы убрать парня от своей промежности, но тот только ускоряется, не давая шансов устоять. Оргазм встряхивает тело так, что на миг темнеет в глазах. Как отпущенная тетива, как извержение вулкана, как выстрел, Чонгук напрягается так сильно, чтобы потом превратиться в океан ощущений. Это до одури хорошо, так приятно, как никогда. Вряд ли он сможет говорить или шевелиться теперь какое-то время, но ему слишком легко, слишком пусто в этот миг. Кайф. — Ты громкий, Чонгуки, — утирая губы, усмехается Чимин. Его лицо выглядит довольным, и только слезы в глазах выдают дискомфорт, который он испытал. Так, теперь нужно доставить удовольствие ему? Это можно, на это силы найдутся. Но, прежде, чем ладонь успевает нащупать твердость в чужих штанах, его останавливают, — на сегодня все. Нам нужно сегодня хорошенько выспаться, завтра важный день. Очень хочется поспорить, но ему не дают. Чимин просто поднимается на ноги и уходит из зала, собираясь разобраться со своим возбуждением самостоятельно. Это как-то… неправильно?       Хосок стоит перед ними: сосредоточенный, серьёзный и уверенный в себе. Его глаза сияют особенным огнём, в них эйфория и предвкушение, в них то, что называется лихорадочным блеском. Это азарт, который сопутствует выходу на сцену, он гонит адреналин по венам, уничтожает страх и дарит смысл жить. Чонгук его понимает, он и сам сейчас наверняка выглядит не лучше. — Гайз, слушайте, — голос, низкий, терпкий, Хоби звучит как настоящий лидер. Он и есть настоящий лидер, их капитан, их опора и поддержка, — сегодня, здесь и сейчас, мы делаем историю: нашей команды, свою собственную историю. Я хочу сказать, что горжусь каждым из вас, я люблю вас. Подождите, подождите! Я не закончил! Я хочу, чтобы вы сегодня получили удовольствие от выступления. Это самое главное! Наслаждайтесь моментом и танцем. Вперёд!       За кулисами полутьма, на сцене современники. Сейчас идёт танцевальный блок, после него будут выступать театралы — их реквизит уже громоздится за задником. Суета в коридоре и тишина здесь, молчаливый зал, готовый взорваться аплодисментами, ароматы краски, лака для волос, пота и пыли… Чонгук не может сдержать улыбку, он ищет взглядом Чимина, чтобы разделить это счастье с ним пополам, и видит его, замершего у первой кулисы. По какой причине на его лице печаль, доходит дольше допустимого: его бывшая команда на сцене. Его бывший возлюбленный тоже там, и о Боги, как же Енджун пластичен и красив в танце. Глаз не отвести. (Не)легкий укол ревности отзывается в сердце, эйфория отступает, а вместе с ней и настрой. Чимин мог бы быть там, вместе с этими ребятами, мог бы танцевать контемп, который без сомнений куда больше любит, чем хип-хоп. Не жалеет ли он о том, что происходит сейчас? Не жалеет ли он о том, что случилось между ними вчера?       Музыка заканчивается, одетые в белые костюмы танцоры угасают на танцевальном линолеуме в затемнении. Зал встречает их шквалом и восторженными возгласами. Это красиво, не стоит недооценивать. Чонгук подходит к Чимину, опуская ему на плечо руку, и тот вздрагивает. Очерченные тенями глаза на миг расширяются, в испуге. Поняв, кто перед ним, парень утыкается лицом в плечо любимого, глубоко вздыхая. — Я так волнуюсь, — бормочет, обхватывая руками за поясницу, и позволяя почувствовать ускоренное сердцебиение. Взволнованный, перепуганный, как птенчик. А уже в следующий миг, сильный и уверенный в себе. Он коротко улыбается, пока за их спинами скручивают танцевальный линолеум, и облизывает губы, — я хотел бы поцеловать тебя сейчас. — Нельзя, хен нас убьёт за это, — смеётся Чонгук, засматриваясь на те самые особенные звёзды в глазах. Почему там столько печали? — Чимин, — влажное от пота, загорелое лицо Енджуна возникает некстати, отвлекая их друг от друга, — удачи, малыш… Он неожиданно, резко отталкивает Чонгука в сторону и… твою мать, он на самом деле делает это! Он обхватывает губы Чимина своими губами, буквально силой вырывая у того поцелуй. Ярость, слепая, уничтожающая ярость наливает руки небывалой силой. Знаете, это ощущение, когда глаза пеленой застилает от гнева? Тогда вы должны понять, это невозможно контролировать. Он убьёт сукина сына, не моргнув, плевать на все. — Нет, Чонгук, нет! И откуда столько силы в этом хрупком создании? Ох, не стоит недооценивать Чимина, он не принцесса, он мужчина, так ещё и танцор. Мощный, хоть и хрупкий. Его руки кольцом обхватывают грудную клетку возлюбленного, не позволяя тому догнать и побить Енджуна. — Это провокация! Слышишь? Все вокруг качается, потому что Чимин хорошенько встряхивает его, возвращая в реальный мир. Туман отступает. — Я ударю его, — тяжело дыша, рычит Чонгук, находя перед собой встревоженного Хоби и ещё нескольких ребят из команды, -… я его уничтожу… — Ты в порядке? Мы выходим через полминуты, — Хосок, неимоверным усилием воли делает свой голос спокойным, в то время, как в его глазах плещется ярость. Все видели этот грязный манёвр, все в шоке, но это не должно помешать им. Последний рулон линолеума уносят со сцены, и она снова погружается в темноту. Единственный свет, который есть между ними исходит от монитора, но его достаточно для того, чтобы нащупать Чимина и коротко коснуться его губ. — Я люблю тебя, — успевает прошептать Чонгук. Он делает это, потому что знает, так будет лучше. Между ними же связь, да? И она подсказывает ему верные решения. Чимин не должен ощущать на себе прикосновение бывшего, он должен выйти на сцену с поцелуем от Чонгука. Это сделает его сильнее, их обоих.       Звучит вступление, сцена наполняется белым светом, пора…       Этот миг, когда ты окружён командой, когда из зала на тебя смотрят сотни поражённых глаз, когда твоё тело само двигается в такт музыке, повторяя заученные до автоматизма движения, этот миг слишком быстротечен. Его всегда катастрофически недостаточно, он пролетает незаметно, оставляя за собой ощущение счастья и горечи одновременно. В этот раз Чонгук куда более осознан, он хочет вкусить каждую секунду. Он хочет запомнить себя в моменте. И Чимина. Он следит за ним, потому что не может иначе. И он теряет дыхание, когда начинается соло. Двадцать секунд сумасшествия, под названием Пак Чимин, двадцать секунд страсти и огня. Кто-то может сказать, что так двигаться невозможно, это за пределами человеческих способностей, и остаётся только согласиться. Но ведь он, этот талантливый, притягивающий взгляд парень это делает! Он как будто не касается пола, как будто не ощущает сопротивления воздуха, он как будто и есть «танец». Его хуманизация. Черт возьми, такого просто не бывает!       Чонгук заканчивает выступление с удвоенной отдачей, зная, что они уже победители. Просто потому что у них есть Чимин, потому что их капитан Чон Хосок, потому что их танцоры — лучшие в универе. Потому что он влюблён так сильно, и так отчаянно, что хочется кричать. И все это выливается в движения: полная эйфория. Свет гаснет, тишина. Он слышит в этой короткой паузе дыхание ребят рядом с собой — учащенное, тяжелое и благодарное. Они справились, затащили, разбили стены… они открыли свой собственный космос. Зал взрывается по щелчку — так, как никогда. Звуков так много, они такие оглушительные, что уши едва выдерживают. Смех сам собой срывается с губ. Важно поклониться, увидеть впечатленные взгляды зрителей, послать им свою энергию и получить взамен их, в троекратном размере. — Мы это сделали! — Хана и Дуглас сгребают всех в объятия, когда они уходят в выделенную им комнату-гримерку. Дружные, счастливые крики наполняют пространство — какое бы место им не досталось, они уже победили, потому что получили огромное удовольствие от момента. Хосок, растаявший, почти плачущий от переполняющих его эмоций, горланит громче всех, смеясь, охая и отчаянно жестикулируя, когда его подхватывают на руки и начинают подбрасывать в воздух. Обед решено заказать прямо сюда, за счет капитана. Всем жаренной курочки, да поострее! Сондык звонит Мике, выводя ее на громкую связь, чтобы все слышали ее поздравления — она видела номер по зуму, она в полном восторге. Очаровательный хаос кружит голову, а Чонгук ощущает какое-то особенное спокойствие, сжимая ладонь Чимина. Им обоим хорошо быть в этом сумасшествии, вместе, так и должно быть. Остается только дождаться результатов, и это все равно волнительно. — Современники выступили неплохо, номер у них новый, красивый, техничный, но, немного перемудренный. Они слишком ушли в символизм, получилось затянуто, как на мой взгляд. И слишком много статики, хореография занимает едва ли половину сценического времени. Команда Юджина… это позор какой-то если честно, — Сондык собирает вокруг себя кучку любопытных, пока остальные снимают с себя не самые удобные кожаные элементы костюмов, — даже те, кто не связан с танцами остались в большом недоумении. Если кратко, то он почти все время танцевал один на сцене, а остальные его ребята изредка выбегали из-за кулис, чтобы сделать пару элементов. Лучше подавал бы себя, как соло исполнителя, командной работой там и не пахнет. Хоби выслушивает его внимательно, а потом также внимательно отсматривает запись их собственного выступления, периодически издавая восхищенные «оо.» или «ах!». — Вооу, Чимин! Это просто легендарно! Вау! — он цепляет взглядом притихшего танцора, чтобы тут же несколько раз одобрительно шлепнуть его по попе, — в тебя словно демон вселился! — Ты уничтожил зал, — поддакивает Сондык, а Чонгук только кидает на своего парня опьяненно-влюбленный взгляд, — кстати, что это была за история с Енджуном? — Отвратительный поступок! — Хоби мрачнеет, и впервые его глаза нащупывают Чонгука, чтобы подметить реакцию: можно говорить или нет? Чимин же весь напрягается, пропуская ладонь сквозь волосы, готовый к осуждению, — это худшая провокация, которую я когда-либо видел. Он так, должно быть, хотел вывести тебя из себя? Но почему таким странным образом? Чимин медленно кивает, а потом поднимается на ноги, ища поддержки во взгляде капитана. Команда, и до того с интересом прислушивающаяся к разговору старших танцоров, теперь концентрирует все свое внимание на краснеющем пареньке. — Чхве Енджун мой бывший любовник, — с трудом проговаривает, словно это причиняет ему физическую боль. Легкое удивление отражается на лицах остальных ребят — слухи остаются слухами, пока их не подтвердят, а то, что произносится в этот момент настоящее заявление, — он порвал со мной, но не желал, чтобы я уходил из команды, потому что я был его лучшим танцором. Я не хотел говорить об этом, но… все это время, он всячески старался сделать так, чтобы я вернулся к ним. Он манипулировал мной, а когда понял, что я не поддаюсь на это, стал угрожать… в общем, он просил меня завалить наш номер, я этого делать не стал. Поэтому, если вы увидите в сети какие-то мои фото или видео… — Что?! — вопрос срывается одновременно с нескольких губ, но громче всех его озвучивает разъярённый Чонгук. Вот интересно, между ними двумя когда-нибудь перестанет существовать так много недосказанности? — Чонгук, подожди, — твердо прерывает его Чимин, снова обращаясь к команде, — я не думаю, что у него на самом деле есть хоть какой-то компромат на меня, но, если все же есть, пожалуйста, не осуждайте меня. И… да, это подло, многие его поступки подлые, но этот фестиваль последний с его участием, вопрос о его окончательном отстранении от команды уже решен. Поэтому, не стоит обращать на это внимание. Вокруг становится слишком шумно, а Чонгук теряет способность здраво мыслить. Ноги сами выносят его в коридор, к окну, чтобы отдышаться — душно, липко, гадко. Почему он не был в курсе таких важных вещей? Почему в таком важном вопросе оказался за бортом? Почему человеку, которого он так сильно любит приходится проходить через такое количество дерьма? Ох, он кажется уже не в первый раз задает этот вопрос вселенной, а понять и принять реальность никак не может. Он должен найти мерзавца и проучить его, никто кроме него этого не сделает. — Ты не пойдешь к нему, оппа, — ему перекрывает выход та, кого он меньше всего ожидает увидеть перед собой — Хана. Вид у нее упрямый и злой, должно быть, сам парень выглядит не лучше, — он только этого и добивается. Ударишь его, и нас дисквалифицируют. Это провокация, помнишь? — Я должен… — Чимин-оппа тебе поэтому ничего и не сказал, потому что знал, как ты отреагируешь, — она хватает его за запястье, не давая сдвинуться с места. Подождите, почему она вообще сейчас здесь? Так, словно ей известно больше, чем кому-либо. В ясных, темно-карих глазах горит какой-то особенный огонь, она совсем не похожа на ту версию себя, какой была меньше недели назад, — поговори для начала с ним, прежде, чем идти и совершать глупости. Как раз в этот момент из дверей гримерки и показывается Чимин, румяный, немного помятый и взволнованный. Заметив замерших неподалеку ребят, он явно выдыхает с облегчением и торопится к ним. На нем все еще надет их костюм с выступления, брюки из черной кожи, со рваными вставками в ней, белая майка и кожанка: горячо, сказал бы Чонгук, если бы не был так зол. Он весь день облизывал парня глазами, а сейчас смотрит недоверчиво, чернильно, будто пытаясь разгадать какую-ту одному ему важную задачку. — Хани, спасибо, что задержала его, — он солнечно улыбается девушке, прежде, чем переключить все свое внимание на свою любовь. Настороженный, виноватый, — можем поговорить?              Они уходят в темный коридор на этаж выше, сюда едва-едва долетают звуки из актового зала, и здесь совершенно точно никого нет. Вечереет, время близится к семи, на улице включают фонари, которые наполняют пространство тусклым светом. Здесь бы долго целоваться, наслаждаясь друг другом, но парни держат дистанцию. — Злишься на меня? — первым нарушает молчание Чимин, облокачиваясь о подоконник. Он спокойный, расстроенный немного и искренний. Хорошо, что говорит вот так, без попыток свести ситуацию на нет. — Злюсь, — честно признается Чонгук, занимая место рядом, но не соприкасаясь с тем, к кому так влечет. Он на самом деле злится, на самом деле обижается, а еще больше он хочет прижать к себе и оградить от всех бед, защитить, согреть и спасти. Нужно ли это все кому-то кроме него? Почему в голове снова сомнения? — ты… как ты мог ничего мне не сказать? Он знает, что звучит до чертиков глупо, может в его голосе даже слышится разочарование, потому что Чимин долго смотрит в ответ на его профиль, жалобно и печально. Проще игнорировать этот взгляд, ведь если ответить на него, то уже не устоять. — Я люблю тебя, — говорит он, наконец, тихо. Что? Это что за ответ такой? Нет, слышать такое каждый раз приятно, но сейчас это кажется чем-то оглушающим, разрушающим скорлупу. Это определенно тяжелое оружие, которое непременно подействует, и мальчишка об этом знает, — пожалуйста, не отталкивай меня. Я эгоист, но я правда люблю тебя и не справлюсь сейчас без тебя. Ты мне нужен. Дай мне возможность все объяснить. Внутри что-то крошится от того, как честно это звучит. За что? Это больно, держать дистанцию больно, отталкивать его больно. Страшно сломать, когда все только-только начинает становится зримым, но и просто отпустить возможности нет. Это неправильно, когда между ними есть такие серьёзные тайны, этого не должно повториться. — Я слушаю. Чимин кусает губы, дергая молнию на кармане куртки: явно ищет подходящие слова. Вот бы все оказалось просто и понятно, только почему-то кажется, что так не будет. — Если бы я тебе рассказал о том, что делает Енджун, то… ты бы захотел помочь мне. А мне нужно было справиться с этим самостоятельно, в одиночку. То, что я скажу, может причинить тебе боль. Не осуждай, пожалуйста, просто постарайся понять, — он вздыхает, запрокидывая голову назад. Там, на потолке, на побеленной плоскости едва заметные трещинки напоминают о том, что все имеет свой срок. У кого-то такие же трещины на сердце, у кого-то на совести. Иногда любовь, это не о полном взаимопонимание, а о поддержке, беспрекословной. Чимин чинит свое сердце, латает раны на нем, Чонгук не во всем может помочь ему, хотя очень хочется. И он просто должен принять это, и быть рядом столько, сколько требуется. Наверное, именно это имеет сейчас ввиду мальчишка, когда смотрит наверх своим печальным, скрывающим темную сторону взглядом и методично объясняет то, что должен, — я люблю тебя, так сильно, как никого и никогда. Я пропал в тебе с того дня, как увидел на прослушивании в танцевальном зале, а сейчас мне кажется, что я весь состою из любви к тебе. Это правда, я очень сильно влюблен в тебя. Но… его я тоже любил, долго и сильно. Сейчас этих чувств к нему больше нет. Я смог отпустить их, и мне нужно было убедиться в этом, чтобы двигаться дальше. Вот поэтому я должен был справиться с этим сам, понимаешь? Чонгук кивает, игнорируя вырисовывающиеся на глазах слезы. Кто сказал, что любовь — это всегда о волшебстве? Это больно, больно слышать и знать, что ему говорят правду. — Ты говорил, что больше не любишь его, — тускло припоминает он их не такой уж давний разговор, — ты лгал в тот момент, да? — Да, отчасти я соврал тогда. Прости, я и сам не понимал, что происходит, со мной, с нами, с ним. Енджун умеет хорошо манипулировать людьми, это его талант. Он давил на меня, угрожал, потом признавался в любви и рыдал под дверью. Умолял вернуться к нему, вернуться в команду, а на следующий день показательно целовался с кем-то другим. Этому всему сложно противостоять, особенно, когда пытаешься оправдать человека из-за чувств к нему. Это абьюз, с которым мне удалось справиться. Не без твоей помощи, хотя ты, должно быть, и не догадывался, как сильно поддерживал меня. — Прости, хен, но ты, кажется, выбрал самого отвратительного человека на свете, которого только мог, чтобы влюбиться… Парень тихо смеется, полностью садясь на подоконник, и смотря на Чонгука чуть веселее, чем миг назад. — Я правда очень хотел тебе рассказать о том, что он делает, но ты бы пошел ему бить морду. Зная Енджуна, в таком случае, он бы добился твоего исключения из универа, а этого допустить было никак нельзя. Так что, я сам смог собрать на него достаточное количество компромата, чтобы ему запретили возглавлять команду. Он уже в курсе, так что, скорее всего, этот отвратительный поцелуй, был его способом отомстить мне. Мне, кстати, было ужасно неприятно, — он все-таки не справляется с жизненно необходимой потребностью и сжимает пальцы Чонгука, заключая его руку в свою потную ладошку. Волнуется? Конечно, этот разговор сам по себе трудный, так еще и непонятно, что думает его собеседник, сидящий с такой горькой миной на лице, будто на его глазах мучают пару-тройку симпатичных котят. Черт, так себе сравнение, но смысл понятен, да? — Спасибо, что поцеловал меня перед выходом на сцену, я хотел ощущать на губах твой вкус, а не его. — Подводя итог, этот псих желал, чтобы ты вернулся в его команду и поэтому все это время тебя доставал. А ты подыгрывал ему и параллельно с этим собирал улики? Ага, и не сказал ты мне об этом, чтобы не дать наделать глупостей, все понятно, — Чонгук выдыхает, получая на каждое свое предложение утвердительный кивок головой. Ему не очень легко заткнуть свою уязвленную гордость, которая требует обижаться на Чимина до конца времен. Но с этим он как-то справится, возможно, спустя пару поцелуев, а может даже быстрее. — И потому что, хотел разобраться с Енджуном в одиночку, чтобы закрыть таким своеобразным образом гештальт. Правда, честно говоря, мне немного помогла Хана. Она чудесная, и наши истории чем-то похожи, так что я решил довериться ей. — Она заперла тебя в кладовке несколько дней назад? — Ей не повезло влюбиться в идиота, — хмыкает Чимин, улыбаясь шире. Какой же тяжелый камень лежал все это время у него на сердце? Он очень сильный, намного сильнее, чем кажется на первый взгляд. Он даже сильнее Чонгука, и умнее тоже, — ты… простишь меня? — При условии, что ты больше не будешь скрывать от меня такие вещи. И… я не избиваю всех подряд, я не стал бы бить Енджуну морду, если бы ты не попросил меня! Мы можем решать проблемы вместе, говорить о них, искать выходы. Доверяй мне, пожалуйста, — он заканчивает почти шепотом, притягивая парня к себе ближе, наслаждаясь его особенными глазами, в которых нет ничего кроме любви. Его собственной любви и отражения любви Чонгука, — я люблю тебя. Поцелуй, необходимый до края Земли, дает исцеление и ставит точку в этом нелегком разговоре. Внизу становится тихо, в кармане вибрирует телефон, за окном окончательно темнеет. В этом сумраке, в объятиях друг друга впервые по-настоящему ощущается любовь — полновластная, единящая, обещанная судьбой. Узелок завязывается, превращая две нити в одну. С этого мгновения у них один путь, одна судьба на двоих и много счастливых часов впереди.