Маркиз

Габриэль предупреждала его, поэтому грубость со стороны отпрыска де Виттов была ожидаемой, хотя всё равно неприятной: — Знаешь, это очень некрасиво — то, как ты обращаешься ко мне. Я тебе не «ты», не Люк, не какой-то безродный пацан, а достопочтенный маркиз, ну хотя бы «милорд», если уж слишком побаливает спина для глубоких поклонов. Тётушка могла терпеть мещанское отношение, да, по дружбе ли, по интрижкам, мне всё равно. Ты же мне не друг, твой древний стручок мне не манна небесная, твои «ты» мне оскорбление, за которое по-хорошему бы отправить в суд. Но, с другой стороны, я ценю тётушку, правда, не настолько, чтобы терпеть панибратство. Понятно, конюх? Я достаточно ясно изъясняюсь? Михель смерил безразличным взглядом языкастого недоросля в модном, но неумело, ибо кое-как, затянутом рединготе. Картина. Вычурность шляпки была почти что комична, трость — бесполезно-театральна, напудренное лицо — по-девичьи невинно. Арлекин. Строптивая кобылка. — Пэлфри. Маркиза не сконфузил ответ, юноша скрестил руки на груди и кивнул, мол, продолжай. Длинные перья на шапочке коснулись худого плеча. — Пэлфри — лошади изящные, их часто называют воздухом во плоти, Люк. Они легковесные, с особенным аллюром, шаг их — всегда пассаж. Это не какие-то там боевые кони, курьерские жеребчики или вьючные клячи. — Ну? К чему всё это? — К тому. Ездят на них в основном дамочки, тебе будет в самый раз. Полагаю, держаться будешь так же по-дамски, боком то есть. К удивлению Михеля, юноша не вспыхнул, подобно всё тем же дамочкам, праведным — и явно истерической природы — гневом. Лицо его выражало лишь скуку человека умного, что вынужден общаться с человеком умственно незрелым. — Хуже шутки мир ещё не слышал. Знаешь, я ведь могу просто уйти и потребовать тётушку забрать все деньги, что она заплатила за три месяца вперёд. — Это манипуляция? — Боже! Лучик просвещения коснулся твоей головы, конюх? Невероятная сцена. Да, манипуляция. Слабенькая, вполне для детей, но не более того. Ведь, полагаю, риторику высшего ранга ты будешь воспринимать так же по-детски, плохо то есть. М? Михель засмеялся. Ему понравилось, как строптивый маркиз выкрутил речь, спародировав его манеру. Обидно не было нисколько. — А с тобой будет интересно, Люк. — Повторяю в очередной раз: маркиз де Витт. Ясно, конюх? — Да яйцами ты моими утрёшься скорее, чем услышишь титулы свои. А ну!.. Молчать. Прикрой ротик, пока взрослые люди говорят, терпеть я долго визг щенячий не собираюсь. Тебе же вот придётся меня терпеть, маркизушка. Считаешь себя умным? Конечно же, считаешь. Да, я простоват по сравнению с тобой, люблю прямоту безо всякого красноречия. А потому и скажу прямо: чтобы на лошадях кататься, придётся стать учеником послушным, а главное — смиренным. Считай меня грязным конюхом, но слово моё в Бордо и за его пределами имеет вес без всякой там достопочтенной маркизовой крови в жилах. Откажешься от моих услуг — и я сделаю так, чтобы никто в городе и предместьях не посмел обучать тебя верховой езде. Усёк, милорд, достопочтенный, в жопу, маркиз? Титулы ему подавай! Да пока в седле не научишься сидеть, «мешок с картошкой» титулом твоим будет, и не более! Ну, что скажешь? Выражение лица у юноши оставалось всё таким же безмятежным, но, как показалось Михаэлю, стало оно чуть менее скучающим. Дьяволёнок! Габриэль, эта интриганка, знает, какие породы ему нравятся. — Скажу, что пора бы уже пойти, а то я прямо-таки чувствую, как седею во время разговора с тобой, конюх. Они направились к конюшням. Дыхнуло навозом и лошадиным потом. Быстро обошли кубовую, в которую рабочие таскали вёдра с водой для наполнения питьевых резервуаров. Недавно прибывшие кучера во дворе омывали пыльных жеребцов. Пересекли инвентарную со сбруями и шпорами на любой вкус, вошли в широченную анфиладу. Встретило их многоголосое ржание. Только тогда Михель заметил перемены в маркизе и улыбнулся, ведь опасения не оправдались. Маркиз ожил. Завертел головой, как и подобает юноше, с жадным любопытством. Здесь пегая, там белая, как снег, дальше пони, игриво ведёт головой жеребёнок, сестрёнки-кобылки фыркают, высовывая морды из стойла. — Многие здесь князья, — заговорил Михель, замедлив шаг. — Многие маркизы. Есть и принцы да принцесски, Люк. Представляешь? Конь, а без «вашего высочества» и поклона в пол не подойти. С века четырнадцатого род многих ведётся, в кабинете моём полно переписанных родословных, которые в своё время начинали записывать ещё подслеповатые монахи, что выводили породы для самих королей. Да и сейчас такое не редкость. Скажу по секрету: один из жеребцов Людовика — наш выводок. — Я хочу того, — неожиданно заявил маркиз, остановившись у скандинавского гиганта, пожёвывающего сенаж. — Он тебя не хочет. — Чушь собачья. Сколько ливров? — Нисколько. Эх, как же много в тебе ещё ребячества. Пойдём. Неофиты коней не выбирают. На этом ты свернёшь себе шею, к тому же характеры у вас разные. Норовом, комплекцией и мастью жеребец должен соответствовать наезднику, иначе, позволь так не любимую тобой глупость употребить, магии между ними не будет. — А плеть и шоры на что? — Могу вручить. Хочешь? Маркиз выдохнул, на секунду, почти незаметно, отвёл взгляд. Михель усмехнулся. — Нет. Для людей — с радостью. Для коней… пока что нет. — Хорошо, что хоть пока что. Идём. Твой стоит вон там. Они вошли в денник, где скучал смоляной мерин. Ухоженно лоснящийся, субтильный, как будто бы слегка выгнутый, всегда позирующий. Моргнул янтарным глазом на пришельцев, фыркнул. Михель возликовал — доспехи на Люке треснули, юноша не просто улыбнулся, он осклабился и с радостным оскалом стал по-настоящему прекрасным… эх, Габриэль! Шагнул нерешительно вперёд, как будто слегка опасаясь. Гордо вскинул подбородок, шагнул уже стремительно. — Да стой ты, съесть, что ли, хочешь? Зачем пугать красавца. Лучше на. — Михель достал из кармана полотняной куртки горсть сухарей с морковными кубиками. — Только осторожно. Пока Люк кормил мерина и мягко оглаживал крепкую шею, Михель вещал: — А вот и обещанный пэлфри. По крови вы ровня, так что не зазнавайся, хорошо? Хотя, в отличие от своих родственничков, уродился он уж слишком тощим, потому и кастрировали его, чтобы стал ещё изящнее. К тому же для следующей смеси непригоден. Назвал я его Угольком, но, знаешь, мерин он молодой, может привыкнуть и к другому имени. Более вычурному, раз не любишь простоту. — Магог. Его будут звать Магогом. — Мда, незавидное имя, Уголёк, по мне, звучал лучше. Но хорошо. Поскольку, если верить Габриэль, опыта верховой езды у тебя никогда не было — что очень удивительно, — начнём мы с теории и ухода. Слуги слугами, но хозяин должен знать о своём жеребце всё. Научу тебя кормить, расчёсывать, объясню, для чего и какие подковы нужны, познакомимся со сбруей. Лежат у меня где-то выдержки из «Гепоники», там о здоровье лошадей, написано всё превосходно, уж получше, чем сам могу объяснить. Можно ещё поискать «De Rerum proprietatibus» и «Liber animalibus», хотя последний, скажу я тебе, устарел… — Я хочу прокатиться на нём. — Магог, словно услышав просьбу новоявленного хозяина, фыркнул и мягко коснулся мордой лица маркиза. — Прямо сейчас. — Нет. — Я доплачу. — Да хоть утопи меня в золоте — нет. — Сделаю, что захочешь. — Хочу благоразумия. Мне же тебя по косточкам собирать потом и на двуколке родственничкам вести. — Ублажу ртом, как делали шлюшки в борделях. Михель нахмурился, чувствуя, правда, что улыбка прорывается наружу, портит напыщенную суровость. Играть с этим пацаном было бессмысленно. — Габриэль рассказала? — Не совсем. Ваша старая переписка, я вскрыл тётушкин стол. Знаю, что в молодости вы оттрахали весь Париж. Можешь не притворятся скромным дедулей-конюхом, будучи на деле развратным кобелём. — Какие словечки ты употребляешь… И, эй, я не так уж стар. Не старше твоего батюшки точно. Что ж, хорошо, что ты всё знаешь. И что из нашей породы, раз легко о таком говоришь. Михель выглянул наружу. Никого. Обернулся. Он не ожидал, что получится так быстро заполучить хотя бы ротик маркиза, да и в месте они не самом пригодном для утех. Но разве можно отказаться от подарка судьбы? Приподнял куртку, стянул штаны. Большой, однако невозбуждённый орган полупустой колбаской в плотной оболочке повис между ног. Юноша последний раз огладил Магога и без каких-либо стеснений опустился на колени, снял безвкусную шляпку, положил трость на землю. Скучающее достоинство уже успело подняться. Смоляной мерин заржал — от зависти ли? Михель всегда считал, что работа с лошадьми была поручена ему самим богом. Не зря же тот вручил ему лошадиных размеров член? Люк, видимо, раньше не встречавший такие, попытался заглотить целиком. Выглядело это смешно, одна головка-то давалась с трудом. — Что ж ты такой брезгливый, юный маркизушка? Руками помогай рту. Давай, давай. А вообще, оближи мне яйца. Давно их не касались сладкие язычки. Хорош стручок у меня, да? Вполне манна небесная? На словах острый, на деле же Люк, как посчитал Михель, оказался слишком недотрогой. Изнеженная нынче молодёжь… Пришлось пихнуть маркиза к мошне, заставить зарыться носом в кудрявые заросли, всосаться в правое яичко, почти проглотить. — Руками. Не забывай руками работать! Что в молодости, что в зрелости, Михель умел терпеть столько, сколько захочет. Хоть десятерых юношей и десять девиц переиметь и всё равно не излиться. Но сейчас не хотелось растягивать наслаждение, к тому же в любое мгновение кто-то мог подойти к деннику. Поэтому он остановил Люка, заставил малость приподняться и окропил блестящий от слюней рот и подбородок. — Не отстраняйся ты! Я не всё… И ещё. И ещё! Вот так. Да стой! Хоть полюбуюсь на шлюшку. Красивая ты шлюшка. Жаль, рисовать не умею, написал бы картину с тебя. Люк был злым. Несмотря на скрытый семенем рот, злость была видна и в одном лишь взгляде. Магог за его спиной, нисколько не заинтересованный в людских сношениях, жевал сенаж. — Тряпьё вон там валяется. Вытрись. А то слишком низок ты сейчас для достопочтенного маркиза. — Когда-нибудь я заставлю Магога оттрахать тебя так, чтобы разорвались кишки. — Ты удивишься, но видел я на своём веку и такое. Если будешь вести себя хорошо, то как-нибудь расскажу. Какой же ты ещё ребёнок… Что ж, поехали отбивать необученный зад?

***

Через день Михель получил от Габриэль записку, в которой было кратко отмечено, что переломов у Люка доктор не нашёл, одни лишь многочисленные ушибы. К счастью, упал на траву, пускай и с холма. Лихорадка прошла сама за ночь. Жить будет. Но на уроки вернётся не раньше, чем через две недели.