Маркиз

К слову о боли и радостях… Из письма Габриэль к Маргарите.

Дорогая Маргарита! Непередаваемы те ужас и восхищение, что я пережила за последние дни. Я словно долго смотрела какую-то плешивую пьеску площадно́й труппы и вдруг очнулась, когда бутафорский кинжал сценического злодея по-настоящему пронзил грудь героя. Без прочих предисловий с прискорбием сообщаю, что Габриэль мертва, и не просто мертва, а залюблена до смерти собственными «купидонами» с одобрения её великолепного племянника Люка де Витта! Впрочем, обо всём по порядку, моя дорогая…

***

У бывшей аптеки, а ныне почтенного борделя, посреди дня столпились люди. Габриэль разглядывала пышные, как поднявшееся тесто, мускулы рабочих, что вытаскивали тяжёлую мебель; тонких, как шпажка для канапе, лакеев в белых перчатках, которые по одной выносили какую-нибудь бронзовую статуэтку, недавно ублажавшую клиента. Внимание привлекали и карлики, в своей красной одежде похожие на спелую клубнику, готовую вот-вот подарить кисло-сладкий вкус её голодному рту, и высокие, статные красавцы, напоминавшие пирог с загадочной и влекущей начинкой. Она разглядывала каждого пристально и с удовольствием, но без прежнего аппетита. И только одно блюдо вызывало в ней нечто, похожее на стыдливый трепет юной девушки, впервые просовывающей пальцы между собственных ног, блюдо, испечённое её сестрицей, — юный маркиз Люк де Витт. Одна только его пухлая верхняя губка чего стоила! Господь вылепил её не иначе как для того, чтобы запечатлеть все семь грехов в изгибах этой плоти, в её сочном, наливном цвете. Юный Люк преподнёс бы ей эту губку на блюдечке, лишь бы не угодить в лапы и на члены жандармов после очередной своей выходки. Но старая греховодница ждала, пока трепет внутри неё не станет невыносимым. Возможно, она попробует его сегодня вечером. Ведь сегодня вечером она отмечает день рождения. Бордель готовился к празднику без распоряжений своей хозяйки. Милый племянник попросил отдать заведение в его власть, чтобы «устроить вечер, которого не знали ещё ни Бордо, ни вся Франция». И Габриэль разрешила, умиляясь, как умиляется взрослый наивному хвастовству малыша: она не ждала многого, но мальчику следовало на чем-то учиться. Не удержавшись, она всё-таки пришла взглянуть на приготовления, смешалась, как ей казалось, с толпой зевак, но зоркий племянник все же каким-то образом почувствовал её в толпе и наградил очаровательно-хмурым взглядом. — Помнится, я вас просил не приходить. Габриэль пропустила мимо ушей озлобленные нотки в его тоне. — Ох, прости старую, милый. Я уже не в том возрасте, чтобы одна лишь мысль о развлечениях горячила кровь, поэтому пришла взглянуть. — Она нежно провела по его предплечью. — Кто из этих очаровательных купидонов сегодня в программе? — Все. — Все? — изумлённо переспросила Габриэль, а затем насупилась, — что я тебе говорила об этом, мой милый? На тарелке не должно быть больше четырёх вкусов, в постели — больше четырех молодцев. Ты так не распробуешь каждого. Удовольствие же не только в том, чтобы в тебя вставили хер размером с дубинку, мой мальчик, а в том, чтобы заставить пищать от горя или радости. А так ты быстро достигнешь пресыщения. Все удовольствия рано или поздно надоедают, кроме разве что одного. — Какого? — со смесью нетерпеливого раздражения и скуки спросил маркиз. Габриэль улыбнулась. — Денег, мой мальчик. Деньги никогда не надоедают. Ох, Габриэль слишком сосредоточилась на дивной губке племянника — и не заметила, как сверкнули его глаза. — Пожалуй, тётушка, тут я с вами соглашусь. И всё же позвольте проводить вас домой.

***

Стоит отметить, что вкус и изобретательность племянника во всем превзошли Габриэль. Когда мы зашли внутрь, то словно очутились в сверкающих коридорах и великолепных ложах Комеди Франсез. Нас рассадили по местам и предоставили услуги четырёх молодых людей в костюмах нимф и фавнов. Наряды их изобиловали прорезями, открывающими чудный вид на грудки и срамные места. Их прелестные задки маркиз украсил большими драгоценными камнями, в цвет глаз каждого. Страшно представить, сколько стоила эта роскошь. На сцене же мы увидели большую декорацию. Замок, который издали я приняла за настоящий, и необычное кресло. Как работает эта штучка, я поняла только тогда, когда Габриэль усадили и привязали её широко раздвинутые ноги к специальным подставкам. Руки ей тоже приковали к рукояткам внизу, та́к, что она до последнего вздоха не испытывала ни малейших неудобств. Мы все с нетерпением ждали представления.

***

Когда племянник завязывал ей глаза плотной чёрной тканью, Габриэль снисходительно улыбалась. Она припоминала тысячи историй, которые начинались с завязанных глаз. Самая сладкая из них произошла с одним старым монахом, который водил маленьких проституточек в крипту да иногда забывал их кормить и поить вовремя, так что они так и находили смерть в вонючем, заплесневелом подвале. Но вслепую она ещё никогда не ходила по своему борделю, и прогулка подействовала на неё слегка волнующе. Особенно когда они пришли в самый большой зал, который доверху был набит людьми — она слышала их разговоры и кожей ощущала присутствие. Они приветственно загомонили, когда увидели именинницу, и Габриэль надеялась, что подарила улыбку каждому из них. Мысленно она подсчитывала грядущую прибыль, и вес ещё не полученных луидоров уже приятно оттягивал ей ладони. Она предвкушающе, кокетливо охнула, когда крепкие руки сначала надре́зали, а потом разорвали её одежду. Она не надела белья, потому что надеялась вскорости задрать юбки до ушей, так что перед гостями предстала полностью обнаженной. Толпа восторженно заулюлюкала, когда на сцену с легкостью серны вскочил маркиз: Габриэль почувствовала его парфюм, услышала в скрипе досок характерную походу, ведь племянник ещё малость прихрамывал после эксцесса с лошадью. — Друзья! Мы сегодня чествуем самую развратную из матушек Бордо! Самую грязную из французских шлюх! И самую преданную из близких друзей! Все мы знаем и любим старушку Габриэль, и я хочу, чтобы каждый из нас сегодня показал, насколько крепко. Привяжите её. Габриэль подняли на руки и опустили в кресло, широко раздвинув ноги, так, что срамное место, должно быть, предстало взорам и биноклям всех гостей. Хоть она и попрекала Люка за неуёмную страсть к оргиям, но сейчас, распятая, незрячая и беспомощная, она с жаром и страхом в груди осознала — что-то в этом есть. Племянник несколько превзошел её ожидания, поэтому заслуживал награды. Она призывно выгнулась, готовясь принимать поздравления.

***

Первыми, дабы подать пример гостям, её приласкали нимфы и купидоны, приглашенные Люком де Виттом. Мы с изумлением и восторгом наблюдали, как милая конфетка вылизывает каждый пальчик на ноге своим тоненьким, острым язычком. Клянусь, милая Маргарита, я почти чувствовала, как эта юркая плоть вылизывает всё мое нутро. Я подскочила, чтобы получить её поскорее, но наша ложа находилась почти на самом верху, и я застряла в конце очереди. Сначала все шло вполне прилично. Гости утыкались головой между ног нашей Габриэль, совали мошонку ей в рот, теребили подувядшие грудки, тыкали пальцем в задний проход. Мне не терпелось оказаться поближе к ней, потому что только после поздравлений я получила бы доступ к наслаждениям на сцене. Я услаждала себя фантазиями о ласках маленьких кокоток и долго не замечала, что происходит впереди. О, мой ангел! Меня отвлёк крик дорогой Габриэль, который утонул в исподнем, любезно закрывшем её рот. Я увидела нашего приятеля Антонио, вся пасть — прошу прощение за грубое выражение, но в то мгновение он отчетливо напоминал мне лесного зверя — была измазана в крови! Клянусь, я никогда не созерцала зрелища более упоительного, более невероятного! Я чудом не нарушила этикет вечера и не сунула руку себе под юбки! Вдохновившись примером Антонио, после этого каждый норовил откусить от нашей Габриэль кусочек. Или же, за неимением зубов, хотя бы слизнуть кровь с ран, вырвать пару клок ее волос или уж совсем за прискорбным отсутствием хоть толики воображения погрубее ткнуться своим органом ей в срамное место. Теперь я и не вспоминала ни о кокотках, ни о купидонах. И только боялась, как бы от Габриэль мне не сохранилось ничего на светлую память. Увы, мои опасения были не напрасны. Как только подошла очередь, от нашей милой подруги осталось одно лишь мокрое место! Дело в том, дорогая Маргарита, что за декорацией замка, о чем я узнала позднее, стояли строительные леса. Все это время, рискуя самой жизнью, по ним карабкался толстяк Верлен. Мне ужаснейшим образом не повезло, и его монструозная, внушающая священный ужас туша взобралась на вершину как раз к тому мгновению, когда с Габриэль заканчивал гость передо мной. Я успела увидеть только то, что наша подружка совсем уже подутомилась от страданий. Исподнее успело полувывалиться из ее рта и свисало за край кресла, но она больше не пыталась кричать. И тут толстяк Верлен сиганул вниз! Приземлившись в кресло, он взревел от боли и пустил такие громкие ветры, словно копил всю неделю перед праздником. Толпа взревела вместе с ним! Но я не позволила крови и ошметкам плоти зачаровать себя, о, дорогая Маргарита, я знала, где искать самое завораживающее зрелище. И я посмотрела на маркиза. Глаза юного Люка де Витта сияли ярче тысячи звезд. Моя хорошая, он улыбался так светло и ясно, как не улыбался ангел, принесший Марии благую весть. В груди у меня всё сжалось от этой невероятной, неописуемой красоты, свидетелем коей, моя дорогая, доводится стать только раз в жизни. Под тихий шёпот ветров, испускаемых Верленом, он приблизился к останкам тетушки и опробовал ее ещё свежую и теплую кровь. А затем он поцеловал меня. Душа едва не покинула мою бренную плоть вслед за Габриэль. Поцелуй длился всего какой-то удар сердца, но я успела распробовать всё. И соленую кровь, и медовое упоение от верхней губки милого Люка, которую так отчаянно хотелось схватить зубами. Он унес моё сердце с собой, милая Маргарита. Вокруг предавались удовольствиям. Кажется, и меня унесло в этот вихрь. Но я и не отрывала глаз от маркиза, который поднимал бокал за бокалом за день рождения и смерть тетушки. И, разумеется, за вступление в наследство. Жду тебя в обновлённом борделе. Целую, Всегда твоя, Аманда.