Carpe Diem

      За завтраком отец объявил, что сегодня после обеда отправится к Асанохе, и поможет им собрать вещи для переезда. Я с нетерпением ждал этого события, — приезда Хао и его «очаровательной» матери, которая с недавних пор была ещё и моей мачехой. Конечно, интересовал меня в этой ситуации только Хао; то, что я совершенно точно влюблён в него я уже понял и принял. Можно подумать, у меня был выбор… Я ненавижу внутренние противоречия, но, словно издеваясь надо мной, они меня периодически охватывают, точно я — четырнадцатилетний подросток.       Я, конечно, понимал, что на самом деле ещё ребёнок: это скользило в моём инфантильном характере, в наивных убеждениях, что все люди хорошие; но, как я уже убедился, принимать и понимать, — не одно и то же.       Я всё ещё продолжал мнить себя взрослым разумным сформировавшимся человеком, а, как известно, все психи считают себя нормальными, подобно тому как все дети считают себя взрослыми. Таким ребёнком был и я. Снова изнывая от скуки, я начал шататься по дому в поисках Тамао. Да где её носило?       

      Обойдя все комнаты огромного дома, но так и не отыскав подругу, я решил посмотреть на улице. Небо несло на своих просторах несколько странниц-тучек, впрочем, неопасных: едва ли они грозили чем-то, что было бы серьёзнее затмения солнца.Погода стояла знойная и тихая: ни одно дуновение не спасало от застывшей густой жары. Такая погода точно не могла привлекать Тамао, которая предпочитала дождь солнцу. В этом заключалась минорная поэтичность, свойственная Тами.

Девушка, как и обещала, теперь читала мне одно-два танка каждый день к вечеру во дворе, чтобы наши совместные поэтические вечера украшал нежный закат, на смену которому приходило плотное, непроницаемое в своей тьме, небо, инкрустированное звёздами.       Бабушка, любившая поэзию и Тамао, поощряла наш досуг, и выносила нам во двор зелёный чай для Тами, и какао, — для меня. Мы с ней тепло проводили время, получая взаимное удовольствие. Я лучше узнавал эту девушку, которая всегда тихонько ходила за мной хвостиком. За последние дни я, например, сделал открытие, что Тами очень любит нежный неторопливый итальянский рок и японскую поэзию, а дождь ей милее, чем яркое солнце. Ещё Тамао придерживалась вегетарианства, и не любила жестокие вещи или агрессивную музыку. Любимым животным девушки являлась лань, и я находил это закономерным, — Тами и сама была очень похожа на это создание: такие же грация и пугливость с робостью. Если и было воплощение лани среди людей, то это, определённо, Тамао. Я разыскивал Тами около сорока минут, и, в итоге бросил это занятие, потому как мне надоело рыскать по невыносимой духоте, которую просто-напросто не переносил.

***

      Вечер наступил нескоро. Как я узнал позже, бабушка попросила Тами сходить в магазин за молоком. А ближайший магазин находился в двадцати минутах пути от нашего дома, и поэтому я искал девушку зря и безрезультатно, попросту не зная о намерениях Кино. Вскоре после возвращения Тамао приехал отец с Асанохой и Хао. Мы как раз собирались ужинать.       — Может, поедим на улице? Под звёздным небом? — предложил отец, и все с энтузиазмом одобрили его затею.       Я поддержал по нескольким причинам: во-первых, ночное небо, рассыпающее свои богатства, — бесчисленные алмазы звёзд— на людей, с земли наблюдающих этот непередаваемый подарок природы. Во-вторых, папа и гитара были созданы друг для друга, и при их контакте рождалась прекрасная музыка: неторопливая, нежная и чувственная, — такая, которая понравится любому человеку. Уж тем более Хао с его мамой.       — Асаноха, Хао, проходите! Мы как раз собираемся ужинать! Как вы относитесь к гюдону с рисом? И в качестве закуски унаги-кобаяси?       Члены семьи Аока от удивления и восхищения едва ли не открыли рты.       Бабушка начала выносить из дома упомянутые отцом блюда. Мы с Тамао пришли на помощь и тоже взяли по две-три тарелки: одну с тяжёлым гюдоном и по одной — с унаги-кобаяси.       Хао с матушкой присоединились к столу через пару минут, которые потратили на переодевание и мытьё рук.       — Всем приятного аппетита! — громко пожелал я.       — Спасибо, Йо-сама, — пискнула Тами еле слышно.       Гюдон у бабушки всегда был на высоте: много сочного острого мяса, которое сверху припорошила горстка белоснежного риса. Рис сглаживал остроту мяса, и потому прекрасно сочетался ним. Унаги-кобаяси тоже не отставало: нежная мякоть угря буквально таяла во рту, оставляя сладкое послевкусие.       К чаю Кино подала моти, от которых исходил свежий лёгкий аромат сисо       — Спасибо за ужин, Кино-сан, всё было на высоте кулинарного искусства! Особенно гюдон; я в жизни такого не ел! — поклонился Хао.       После ужина мы не расходились: папа взял в руки гитару, и полились неторопливые звонкие звуки, которые, плавно сплетаясь, выстроились в одну нежную и несколько печальную протяжную мелодию, которая сначала текла ровно и спокойно, а потом начала усиливаться. Усиление мелодии отец подкрепил своим хриплым сильным голосом, пуская его в протяжный и красивый стон, но, как ни странно, не грубый. У отца был сильный и гибкий голос, который мог меняться от нежного и тихого до хриплого и громкого. Я очень любил такие вечера в кругу семьи, когда отец своей игрой и пением создавал особенную атмосферу.       Хао вдруг вышел из-за стола и уверенно направился ко мне. В этот миг я несколько испугался… Я не смел предполагать, что он хочет сделать.       Твёрдо подойдя ко мне, Хао тихо, так, чтобы слышал только я, хрипло сказал:       — Потанцуем? — я засомневался, что у медбрата всё в порядке с головой: предлагать потанцевать при всех?! «Поэтому постарайся принять себя хотя бы ради того парня, который занял твои мысли», — говорил Силва в моей голове, окуная меня в воспоминание. Я не успел опомниться, как сильные крепкие руки Хао уже сжимали мои плечи, увлекая за собой в движении танца.

            ***

      — Одно из двух: либо ты класть хотел на всех, кто присутствовал с их мнением, либо ты просто псих! — говорил я Хао, когда все уже разошлись после ужина; я вообще-то не был вспыльчивым человеком, но из-за моей впечатлительности разозлить или шокировать меня мог бы кто угодно; что уж там говорить о таком эксцентричном и пугающем в своей непредсказуемости сумасброде, как Хао! Спасибо хоть, что не поцеловал у всех на виду! А он мог, я знаю! Я не кричал на него вживую: не было нужды и желания, я ведь вообще за добро и мир во всём мире, и мой девиз: «Make love not war!», а посему я смог ограничиться лишь мысленным возмущением; но решил для себя, что я обязательно пойму в чём причина такого безумного бесстрашия; хотя, скорее всего, Хао сам по себе был таким, — слегка ненормальным и уверенным в себе несмотря ни на что эгоистом.       Как это обычно бывает летом, стемнело рано и быстро. В ясном глубоком чёрном небе потонули звёзды, которые, словно утопая, изо всех сил пытались вынырнуть из тёмной всепоглощающей бездны.        — Хао, смотри, какая красивая полная луна… — я завороженно созерцал серебряный круг, зависший среди лёгких облаков, которых мягко касался своим чистым холодным светом. Звёзды, как многочисленные сёстры луны окружали её.       Хао присоединился к моему созерцанию, усевшись рядом прямо на сырую холодную землю.        — В августе падают звёзды… Давай посмотрим, если будут падать? — спросил я осторожно.        — Неужто не боишься, что кто-то увидит нас вместе? — с ехидной улыбкой спросил медбрат.        — Ты, вроде бы, не врач… А я, вроде бы, уже не пациент, — улыбнулся в ответ я, кладя свою голову на крепкое плечо Хао.        — Я не об этом, дурашка, — Хао заговорчески подмигнул мне.        — Я понял, и решил: будь что будет.