Дурашка
23 февраля 2025 г., 20:04
Бо́льшую часть времени мы с Хао теперь проводили в одиночестве: Асаноха часто допоздна задерживалась на работе; мой отец, будучи обыкновенным полицейским, тоже редко мог позволить себе сидеть дома вечерами. Бабушка чаще всего с головой окуналась в хозяйские дела на кухне; Тамао, — исполняя поручения пропадала в магазинах, закупая продукты или предметы для ведения быта, навроде всяких разноцветных ярких средств для мытья сантехники или стёкол.
По этой причине, — всё равно никто не видит, — я переставал дёргаться, когда Хао лез ко мне, желая обнять или поцеловать, покорно сдаваясь в его распоряжение. Я получал от его тактильных ухаживаний удовольствие на грани экстаза. Мне казалось, что сколько бы я ни был его вещью, ему всегда будет мало… В какой-то момент я даже начал побаиваться слегка безумного медбрата: иногда его игры рисковали выйти из-под контроля.
***
Так, в один из таких вечеров мы в шутку начали драться. Хао, будучи сильнее, легко повалил меня на твёрдый тёплый пол и начал щекотать. Я судорожно забился под атакой его быстрых ловких пальцев, не жалеющих меня: я орал как сумасшедший, но не оставлял жалких попыток отбиться от жилистого медбрата. В какой-то момент, Хао уселся для удобства на мои бёдра, вжав меня в пол; он перехватил мне руки своими у меня над головой, заблокировав таким образом любые попытки моего сопротивления. Я, в силу своего пространственного положения, легко наблюдал глаза сводного брата, находившиеся перед моими, и в момент такого запала я точно видел, как его взгляд потемнел, заиграл дьявольскими огоньками, его мгновенно застелила мутная пелена. В тот момент я жутко испугался. Испугался не столько Хао, сколько его сумасбродного безумия, которое было воплощением непредсказуемости. Нашу игру прервало внезапное возвращение Асанохи с моим отцом. «Сегодня же пятница! — короткий день!» — пронзила меня внезапная мысль, и внутри всё упало, скованное ледяным страхом. Я не решался поднять взгляд на отца. Вошедшая в комнату Асаноха бросила на нас строгий недовольный взгляд и сказала: — Мальчики, полегче! — я почему-то счёл позже, что в строгом голосе мачехи персональная нотка недовольства предназначалась специально мне. Конечно, наиболее разумно было бы просто забить на эту ситуацию, не придавая ей значения и не прокручивать потом в голове раз пять. Но что-то в том образе мачехи мне не давало покоя, и я никак не мог понять, что именно: то ли настороженный взгляд, которым она нас окинула, то ли враждебная интонация, в которой мне отводились отдельные нотки недовольства и даже осуждения (?).***
На следующий день что-то поменялось в Хао: он стал сдержаннее и холоднее по отношению ко мне. Я не мог не заметить такой резкой перемены со стороны сводного брата. Несложно было догадаться, что это связано со вчерашними событиями, когда моя «милая» мачеха застала нашу игру (?). Не зря же она «одарила» нас своим тяжёлым неласковым взглядом. Меня не на шутку испугало происходящее. Хао со мной не разговаривал, а я ломал голову над таким резким изменением в поведении сводного брата. Ломал голову, выходя курить; ломал голову перед сном, когда не удавалось заснуть; ломал голову, со слезами вспоминая наши драки, перемежавшиеся поцелуями, одна из которых привела к тому невесёлому положению дел, что мы имеем.***
Через три дня, проведённых врозь с Хао, у меня случился повторный приступ судорог. Только теперь я точно знал, что это не гипогликемия. Я понимал, что это и чем оно мне грозит. И снова скорая, мигалки, сирена и «увлекательная» быстрая поездка в карете скорой. Когда меня доставили в городскую больницу Изумо, я воспринимал происходящее смазано, словно голову мою заполнил мутный туман, через призму которого всё происходящее неизбежно искажалось; такими же смазанными были мои последующие воспоминания о случившемся. Мысли, события, люди и их слова, — всё перепуталось в моём больном сознании. — И снова здравствуй, Йо-кун! — приветливо улыбнулся мне уже знакомый реаниматолог Ватанабэ-сан, которого я с трудом узнал, когда меня доставили в больницу, в то же отделение неврологии, где я уже бывал однажды. Ко мне сразу приставили лечащего врача, — Даичи Кэтсу, весьма красивый мужчина лет тридцати, всегда находящийся в весёлом расположении духа, он постоянно развлекал пациентов своими интересными историями из жизни, но ни одна не нарушала строгих законов врачебной этики; ни одна не рассказывала о бывших его пациентах. Словом, этот весёлый врач своим расслабленным, но отнюдь не пофигистичным настроем на работу показался мне очень близким по духу, чем-то вроде родственной души. Даичи-сан посчитал нужным ввести меня в состояние искусственной комы.***
Когда врач посчитал возможным прервать мой анабиоз, прошло два месяца. Очнувшись, я не помнил ровным счётом ничего, кроме каких-то сложностей, которые возникших у меня с Хао, который, будучи медбратом этого отделения, сидел у моей кровати с нежной тоской накрывая меня своим протяжным кротким взглядом. — Йо! Ты представляешь, как мы все испугались? — отец сидел рядом с Хао, и тоже не сводил с меня перепуганного взгляда. — Я почти ничего не помню, — попытался проговорить я непослушным неповоротливым тяжёлым языком. — У тебя повторились судороги. Я вызвал скорую, тебя привезли сюда, потом ввели в кому по рекомендации лечащего врача. В искусственной коме ты провёл два месяца, и вот твой лечащий врач, Кэтсу-сан, счёл, что можно тебя выводить из комы, — объяснил отец, хотя зря: я не успевал осознавать события в его объяснении, и просто бестолково смотрел в стену. — Микихиса-сан, мне кажется, мы зря пришли: наше посещение может спровоцировать нервно-эмоциональное перенапряжение, — впервые подал голос Хао. — Думаешь, Хао-кун? «Хао!» — эта мысль пронзила меня молнией. Единственным, что я смутно помнил после судорог и последовавшей за ними искусственной комы, был этот парень: я помнил, что он был для меня кем-то важным, но потом что-то случилось, и всё.***
— Ха-о, — слабым голосом проблеял я. — Не уходи, пожалуйста… Медбрат откликнулся и мигом склонился надо мной, готовый ловить каждое моё тихое глухое слово. — Я тут, солнце, не волнуйся: я больше никогда тебя не брошу, — заверил меня медбрат, бережно целуя в лоб. — Молчи, дурашка, береги силы; у тебя их сейчас и без того мало, — строго наказал медбрат, проводя своей сильной дрожащей рукой по моему лицу, на котором расцвела улыбка от такого нежного и милого слова «дурашка»: я помнил, что так ласково меня называл только один человек во всём мире.
