слепота

Шлейф изумрудного платья невидимо стелется от тяжелых дверей, матушкиной рукой запертых извне. Хелейна оглядывается отрешенно, растопыренными пальцами в густом дыме фантомного пожара увязнув, пытается отстраниться от знакомо-неведомых фигур, внезапно вспыхнувших перед ней и объятых зеленым пламенем. Эйгон не поднимает глаз со дна приросшей к его ладони чаши, в которой вино плещется, как море в шторм о берега. Хелейна едва понимает, слыша сквозь шум голосов внутри ушей, что от скуки он к себе зовет ее и предлагает выпить: «А твои духи боятся вина?». Суетливое движение легких прутьев-ножек на ее ладони отзывается волнами мурашек по телу. Хелейне хотелось бы рассмеяться в ответ на такую ласку, но смех затихает, слабо бурля, у нее прямо в основании горла, между ключиц, не успев даже родиться. Тонкие белесые усы, щекоча, искалывают ее кожу. Хелейна с головой погружается в ощущения, едва понимает: то касается ее щеки чужое лицо иль хитиновое тельце таракана. Однажды Эйгон подарил ей таракана, уютно поселив усатого кроху в причудливой банке и заботливо постелив ему мягкий ковер мха на дне. Его короткие ножки тряслись судорожно-быстро — он рвался сбежать, но не способен был нащупать под собой опору, — и хрустел между сжатыми пальцами драгоценный щит-панцирь. Хелейна помнит, как Эйгон сказал, в самодовольной ухмылке растянув разбитые губы, что, увидев того таракана, тотчас подумал о ней. Она помнит, как те прутики-ножки с толстым панцирем поверх, золотом переливаясь в солнечном свете, за подол изумрудного платья хватались, катаясь на нем, как на ярморочных качелях. И как Матушка, вскрикивая, с громким топотом и хрустом из-под туфель с тараканом танцевала. Дикая зелень вновь и вновь огнями выжигает Хелейне глаза. Чужое сбитое дыхание жаром обдает ей то голову, то грудь, словно ее облизывает язык драконьего пламени. Эйгон рядом — дышит, — и идет за Хелейной, шатающийся на переплетенных ногах, и ползет, не отрываясь, на четвереньках, руками увязнув в болотной перине кровати. Он взбирается на полуживое женское тело и нагибается к копне белых волос, паутиной раскинувшихся по подушкам. Смаргивает собравшиеся у ресниц слезы, разглядеть желая девичье лицо сквозь мутную пелену. Бросает глухо и коротко, словно плевок: «Я тебе противен». Эйгон так поступал раньше. Эйгон так поступать будет дальше. Хелейне хотелось бы заплакать от жалости, но глаза иссохли в пожаре видений. Ее пальцы сами бежать начинают по его лицу, гладя ногтями тонкие белесые усы и влажные губы. Ее голос внятный, лишенный тона укора, обвинения или шутки, бурлит впервые за целый день: «Вовсе нет, ты для меня — таракан в банке».