слепота

Губы — влажные от вина, шипящего в позолоченном кубке; Эйгон трясущейся рукой подносит его ко рту, треть проливая на себя. Губы — влажные от стекающей с волдырей по щекам желтоватой гнили. На языке, искусанном и изрезанном обломанными зубами во время попыток их стиснуть, не ощущается вкус вина — только жжение. Бесконечное жжение. В глотке, пищеводе, легких; на лице, левом плече и груди. Эйгон бормочет себе под нос: обещает, что вернет себе Красный замок и заточенных там королев, что с триумфов вернется в столицу, что драконьему пламени предаст всех изменников, чтобы и они знали, каково это — заживо гореть. Он просит подождать, потерпеть. Обещает, к лунному свету обращаясь, что вновь держать будет по-царски прямо свою спину в седле — не важно, драконьем или уже лошадином. Луна жемчужным светом бьет сквозь прутья на окне. Слепит. Эйгон моргает часто. Влага очерчивает его лицо. Он чувствует: жжет, — все его тело жжет. А луна в перламутровом мерцании снисходит на землю, сюда, прямо к нему, в живую фигуру складывается, к его постели бредущую медленно и качающуюся, как в бреду. Сталь венца обернулась вокруг головы тяжелым змеем, что виски сдавить пытается, пока гонится за собственным хвостом. Чья-то рука едва касается его короны, будто желая помочь: то ли снять ее, то ли поправить, — но пугается. Эйгон тоже вздрагивает. И его обожженную, слезающую клочьями желтую кожу с новой силой жечь начинает в местах, где ее касаются мягкие ткани золотистых королевских одежд. — Моя постель без тебя груба, — жалобное бормотание едва размыкающихся губ. — Так груба. Меня всего сожгло. Сталь доспехов, в драконьем пламени размякнув, впадины и кости его груди очертила струйками, вплавилась. Могильная сырость обдает долгожданной прохладой его тело с левой стороны. Чья-то красивая, жемчужно-кожая — как у матушки, — рука тянется к нему, чтобы направить его голову в сторону, на себя. Заботливо, чтобы он разглядеть ее мог, ведь «она» знает, что у Эйгона едва разлепляется левое веко. Чьи-то пальцы бегут, как стайка тонконогих бодрых муравьев, по его шрамам, очерчивая их, но не касаясь. Ее фигура — спокойно-округлая; не такая, как у хрупкой матушки, совсем не такая. И волосы другие — пепельно-жемчужные, тонкие, спутанные. Паутина, в которой путаются его пальцы. Эйгон тело напрягает, делая рывок-усилие, тянется к ней, здоровой рукой стремясь в охапку схватить за талию, — как бывало раньше, — ладонью мягкое широкое бедро сжать жестко, грубо вцепившись, как дракон когтями, намертво. Привкус крови — «валирийской», как шипит вслух Эйгон, — такой приторно-тухлый, что на языке тает — осколок зуба вновь разрывает несросшуюся плоть. Эйгон вспоминает: Хелейну матушка для него специально выносила. Для него. Матушка ее внутри своего мягкого надувшегося чрева вырастила, прямо под сердцем держа драгоценность в прохладе околоплодных вод, от опасностей мира за слоями одежд, кожи и органов укрывая, пока сам он ревел и ревновал, что кто-то мог занять «его» уютное место. Матушка своим молоком Хелейну вскормила, к груди плачущую дочь все время прижимая после ее рождения, потому что иначе та не успокаивалась — словно ей не нравилось быть «вне». Эйгон помнит: ему тоже не нравилось. Матушка ей свой титул отдала, когда возложила тонкий королевский венец на ее жемчужную макушку. И своим лицом почти поделилась с ней, одолжив ей форму пухлых щек. «А у меня — отцовские», — почти плюется Эйгон. Он бредит. — Потерпи, потерпи, потерпи, Моя королева. Я вернусь. Передай матери, я вернусь. Прохладой отдают бегущие ручьи слез. Прохладой и жжением. Хелейна голову опускает так безмятежно, безвольно, как кукла. Ее влажная щека прижимается к его обожженной. Кожа к коже, так естественно и безболезненно, как будто их слипающиеся лица — продолжения друг друга. Эйгон выдыхает почти с облегчением: так давно этой родной влаги не ощущал. Кажется, с тех самых пор, как они перестали делить одни покои. Кажется, тех самых пор, как маленького Джейхейриса лишили головы. Но Эйгон уже забыл, как давно это было. Хелейна молчит мертвенно. Хелейна к груди прижимает сокровище — крохотный детский череп. Жемчужное мерцание ее волос застилает собой чернеющую, как будто от засохшей крови, рваную рану на ее обмякшей сломанной шее. Эйгон дрожащими руками гладит сестру по бледно-зеленому, как из мха, платью — то ли изучая, то ли вспоминая, каково было касаться ее. Каково было касаться матери. И не отпускает ее от себя. Перины, подушки и одежды под ним набухают от сырости. Эйгон бредит. И подносит к губам проклятый кубок. Дрожащими пальцами касается короны, зажимающей редкие пряди бело-желтых волос и волдыри, вздутые, с мерцающей охристой жидкостью внутри, как драгоценные камни в оправе. — Не бросай меня. Хелейна молчит. В прикосновении призрачного холода, обволакивающего, как околоплодные воды, Эйгон мирно закрывает глаза, забывая о боли и жжении.