Мурова

— Те слова, что ты мне тогда сказала, это правда? — Всё ещё лежу в её объятиях. — Какие именно? Я много чего тебе сказала. И я что-то не поняла, у тебя с памятью беды или где слово «мама»? Она не сильно, но весьма ощутимо дала мне по губам. Крепко стискиваю зубы и пытаюсь выдать из себя это слово в её адрес. Очень сложно. Даже больше нереально. Но при этом каждый раз, когда меня бьют, я её так зову. Да даже по пьяни я её вроде как так и называла. — Ты сказала, что меня не любишь, — кусаю себе губы едва ли не до крови. — Мама. — Слова свои я назад не заберу. Дёргаюсь, чтоб отстраниться, но тут же вскрикиваю из-за сломанных рёбер, и Волкова притягивает меня к себе и начинает гладить по голове. — Дать таблетку? Рёбра болят. Ноги болят. Да даже голова болит. Мне даже интересно, на новый год она уедет куда-нибудь или нет? Просто всегда, когда она уезжала, то оставляла меня одну. Не смотря на все наши с ней отношения, но расстраивало это меня постоянно. Не знаю, осталась она со мной на ночь или нет, но проснулась я одна. Если бы она не познакомилась тогда с Олегом и не залетела, как бы поменялась бы у неё жизнь? Она сидела на кухне и курила, пила кофе. Она заметила меня, но лицо её никак не поменялось, а я просто застыла в дверях кухни, не зная, что мне делать. — Ну что стоишь, как бедный родственник? — Я хочу сменить фамилию, — выдала вдруг я и сама удивилась сказанному. — Тебе делать нечего? — Я не хочу носить его фамилию, — и сразу вспоминается, какой Олег придурок и урод. — Ну а какую хочешь? — Точно не твою. — Ну, правильно, ты никогда не будешь носить мою фамилию. — Почему это? — Посмотри на меня и посмотри на себя. Ты тянешь на человека, который может носить такую фамилию? Нет. — Она самая обычная. У многих людей такая фамилия. — Фамилию ты не поменяешь. — Можно подумать, я тебя спрошу? Паспорт всё равно в двадцать с чем-то там лет меняют. Или восемнадцать стукнет, так поменяю. И ещё, можно мне восстановиться в школу? И в следующую секунду мне прилетел кулак и прямо в губы. Губы лопнули, и кровь хлынула мне на подбородок, а я как-то даже и не поняла, за что. — Повторяю, — она встала и потушила сигарету в пепельнице. — Где там слово «мама»? М? А остатки губ словно слиплись от крови. Я вся зажимаюсь и дрожу, а она угрожающе нависает надо мной. — Прости, — выдала я, булькая кровью. — Мама. — Иди умойся, — вздохнула она и достала новую сигарету. — Мам, — говорить было всё же больно, даже когда я смыла кровь, а раны немного, но затянулись. — Я в школу хочу. — Да? Как-то не заметила. — Ты не забрала документы? Она не ответила, и от этого мне стало не по себе. — Мам? — И звать её вроде бы привычно, а вроде и нет. Я её всё же с пяти лет так звала, но тот её поступок. Да и все прочие. — Я хочу закончить школу и получить аттестат. — Я вот вообще не увидела у тебя никакого желания учиться, — она неприятно сверкнула глазами. — Ты сбежала от меня, но школу забросила. — Ты себе это как представляешь? Я сбежала из дома и продолжаю учиться? Чтоб ты в один из таких дней меня просто поймала? — Что ж, — она подошла ко мне и сверху вниз посмотрела. — У меня для тебя две новости. Хорошая и плохая. С какой начать? А разве могут от неё быть хорошие новости? — С хорошей, — неуверенно произношу, стараясь не отвести взгляд. — Аттестат у тебя есть, — улыбается она. — Заплатила кому надо, и ты типа закончила школу. Так что можно думать о колледже. — Ты правда это сделала? — Да. — Спасибо? — Вообще не понимаю, радоваться или нет. — А плохая какая? Вот тут её улыбка превратилась в достаточно противную ухмылку. Я похолодела, а тело покрылось мурашками. Уже было как-то не по себе. — Ты теперь под полной моей опекой. Звучит как угроза, но мне не привыкать. — Так я несовершеннолетняя. Я и так под твоей опекой. — И останешься под ней, даже после совершеннолетия. — Эм? Что? — Я обратилась к знакомому психиатру и, заплатив деньги, получила на тебя справку о том, что ты психически неустойчива. — Ты не могла, — кажется, земля ушла из-под ног, но я устояла. — Врёшь. Этот психиатр меня в лицо не видел. — Ты постоянно от меня сбегала. И твои эти побеги расценили как психиатрическое заболевание. — Серьёзно?! — Меня переполнило недовольство. — Да быть такого не может! — Мне справку тебе показать? — Стукнет восемнадцать, так снимут, — уверенно заявляю. — Я ещё ребёнок, а там буду взрослой. — Не снимут. — Зачем ты так со мной? — Смотрю на неё и вижу, как у неё сжимаются кулаки. Губы тут же заболели. — Мама. — А затем, — она наклонилась ко мне, и я ожидала услышать фразу: «потому что я тебя люблю». — Чтоб поставить тебя на место. Чтоб показать тебе, какое ты жалкое ничтожество. Ничтожество, которое ничего не добилось своими вечными побегами. — Её слова больно резали слух, а сердце словно при каждом слове пропускало удар за ударом. — Ты ничего и никому не доказала. Ты сама себе разрушила жизнь. Сама добилась такого исхода событий. Ты жалкая и ничтожная. И я жалею, что ты моя дочь. Возможно, я даже поступила неправильно, вообще оставив тебя. Надо было сделать аборт. Проще жилось бы. Не приходилось бы вечно спасать твою задницу из разных ситуаций. Подключая все свои связи и деньги. — Она выпрямилась, а я просто стояла застывшая, словно статуя, и плакала. — Через полчаса приедут рабочий установить решётку на твоё окно и врезать замок в дверь. Рабочие и правда приехали. Они, правда сделали всё то, что она обещала. Ещё приварили к низу забора арматуру, чтоб я не могла под ним пролезть. Я чувствовала себя просто отвратительно. Эти её слова не выходили из головы. Да мне вообще жить даже не хотелось толком. Вот только меня одну вообще не оставляли. Если Волковой рядом и не было, то рядом сидел усатый. Он вообще не выпускал меня из поля зрения и везде ходил за мной по пятам. Даже в туалет пошёл за мной. Пока я сидела на унитазе, он сидел на бортике ванны и вертел в руках зажигалку, глядя куда угодно, но не на меня. Рабочие ушли спустя три часа, и меня завели в мою камеру. Это была уже не моя комната. Это была самая настоящая камера. Дверь запиралась снаружи, а на окне решётка. Я уже даже стала жалеть о том, что вообще тогда позвонила ей. Они убили Марата, а ведь он мог помочь. А может, помощи и не было бы? — Это не честно! — Закричала я и пнула дверь ногой, и тут же боль пробрала всю ногу вплоть до бедра. Мне никто не ответил, а я, злясь на всё на свете и на саму же себя, стала крушить свою комнату. Я перевернула матрас. Ударила кулаком дверцу шкафа. Я продолжала крушить комнату, пока не устала. Закричав, пинаю матрас и сажусь на пол, обняв себя за колени. Меня всю трясло. До самого вечера я провела на полу. Я лежала на боку и обнимала свои колени. Я была в тюрьме. Она определённо меня наказывает. — Буянишь, — дверь открылась, и Волкова вошла в комнату, оглядев её. — Прибирай. — Я тебя ненавижу! — Хватаю подушку и швыряю в неё. Она её легко отбила рукой. — Убирайся! — Хватаю скомканную простыню и кидаю в неё. Простыня не долетает, падает почти сразу. — Убирайся! Она делает шаг ко мне, и я тут же вскакиваю на ноги. Нельзя дать ей подойти. Она обязательно что-то сделает. Причинит мне боль. Сломает руку, а может, доломает и так, сломанные кости. — То ты ползаешь у меня в ногах, вся в слезах, и твердишь: «мама», — проговорила она строгим, в какой-то степени даже учительским тоном. — То сейчас осмеливаешься говорить мне такое. — Она была в джинсах и белой рубашке. Ремень с джинсов она расстегнула и вытянула, сложив его вдвое. — Женя, ты же сама прекрасно знаешь, что я такое не потерплю. Так чего ты добиваешься? Получить от меня ещё сильней? Или хочешь, чтоб я тебя просто убила? — Просто дай мне уйти, — прикидываю, смогу ли убежать, если она резко накинется. — И больше никогда не появляйся в моей жизни. Вот и всё. — Нет, ты всё же и правда дура, — она засмеялась. — Ты без меня и дня не протянешь. Весь твой годовалый побег я всегда была рядом. Мои люди следили за тобой и день и ночь. Я всегда знала, где ты и что с тобой. Что ты ела и что ты курила. Вот ты вышла и тут же попала к своему дебильному отцу, что тебе чуть пальцы топором не отрезал. — Он изуродовал меня. А ты… — А я спасла твои пальцы. Будем честны, ты сама виновата. Всё, что с тобой случилось, во всём виновата сугубо ты одна. Тебе никто не помогал. — Ты меня подталкивала! Ты издевалась надо мной. Избивала по каждому поводу. У тебя с башкой не всё в порядке. Иди и обратись к психиатру. — Подойди ко мне, — и ремень опасно щёлкнул. — Подойди, что, боишься? — Да пошла ты! — А пьяная, помниться, ты говорила совсем другие слова, — она вздохнула. — Ладно, я не буду тебя больше жалеть. Я не буду тебя успокаивать и утешать. Я полностью уйду из твоей жизни. Согласна? — Я даже ответить ей ничего не успела. — Тогда раздевайся. Эта одежда куплена на мои деньги. Меня нет в твоей жизни, так что проваливай голая. И трусы снимай тоже. Что стоишь? Раздевайся. И она ринулась ко мне. Заскакиваю на кровать, чтоб ускользнуть, но тут же получаю ремнём по пояснице. Вскрикиваю от обжигающей боли. Спрыгнув с кровати, бегу к двери, но она ловит меня, закинув, как удавку, ремень на мою шею, и начинает душить. Натуральная кожа больно впивается мне в шею, полностью перекрывая кислород. Пытаюсь пальцами ослабить удавку, но ничего не выходит. В глазах начинает темнеть, а я судорожно пытаюсь сделать вдох ртом. Изо рта раздаётся непонятный хрип, и всё в этой комнате начинает плыть. Кашлять и стараться надышаться я начала куда раньше, чем пришла в себя. Горло ужасно болело, было больно дышать и даже сглатывать. Тут же трогаю свою шею, ремня нет. Очередной раз, когда Волкова пыталась меня убить. Я лежала на валяющемся на полу матрасе. Она меня ещё и на матрас переложила. В комнате всё так же царил бардак, а дверь была закрыта. Встав, я подошла к окну и, распахнув его, стала трясти решётку. Только руки исцарапала и ничего не добилась. Закрыв окно, я всё же стала надеяться, что меня проведают и желательно покормят. До следующего дня ко мне никто не приходил. Даже когда я стучала по двери и кричала, что хочу в туалет. Для себя я уже решила, что накинусь не неё. Я должна её побороть и сбежать. Щелчок замка и я отступаю от двери. Дверь открывается, и я вижу Волкову. — Я хочу в туалет, — выдаю, и она, схватив меня за плечо, как под конвоем, ведёт в туалет. Стоит тут над душой, пока я сижу на унитазе. — Ну, правда, я не могу делать свои дела, когда надо мной так нависают. — А я не хочу рисковать. Вдруг в твою и без того туповатую голову что-то придёт? — Я есть хочу ещё. — Я покормлю тебя, не переживай, мне скелет не нужен. Потом меня повели на кухню и покормили гречей с тушенкой. Ела я жадно и почти не жевала, глотая через боль. Потом просила ещё два раза добавки. И того в меня влезло три тарелки гречи с тушенкой и четыре стакана чая. — Выпей, — она протянула мне незнакомую красно-оранжевую пилюлю. — Что это? — Выпей и узнаешь. — Я не буду пить неизвестное. Что это? Она сжала руку в кулак, и я тут же вся сжалась, боясь получить по лицу. — Женя, я сейчас тебя бить буду. Беру пилюлю и, закинув в рот, запиваю чаем. — Открой рот, — велит она, и я послушно открываю. — Язык подними. Хорошо. Молодец. — И она погладила меня по голове, как собаку. — Поела? — Киваю. — Тогда верну тебя в твою комнату. — Можно, не надо? — Хватаю её за руку и с мольбой во взгляде смотрю. — Ты не прибралась в комнате. А как ты ведёшь себя. — Приберусь, — прижимаю её руку к своей здоровой щеке. — Пожалуйста. — Тебе надо полежать, — и она стала гладить мою щёку пальцами. — После этой таблетки надо лежать. — Почему? Она не ответила. Повела меня за руку обратно в комнату. Я не сопротивлялась. — Бери тот край, — сказала она и, взяв матрас, мы положили его на кровать. — Ложись и поспи. Я послушно легла, а в следующую секунду меня вырубило. Проснулась я, когда за окном уже были сумерки. Сколько я спала? Я продолжила лежать на кровати, и даже когда Волкова вернулась. Всё повторилось. Мне опять пришлось пить эту пилюлю. Вот только когда она привела меня в комнату и ушла, я тут же распахнула окно и, высунув голову через прутья, насколько было возможно, засунула два пальца в рот. Меня вырвало. Рвотой я испачкала кирпичную стену дома и тут же закрыла окно и легла в кровать. Спать не хотелось. Слышу, как щёлкает замок и закрываю глаза, притворяясь спящей. Слышу её шаги. Она подходит ко мне. Чувствую её взгляд. — Хитрюга, — сказала Волкова, когда я невольно вздрогнула от её руки на своей голове. Открыв глаза, действую на автомате и пинаю её ногой. Пинаю весьма сильно. Волкова пошатнулась, а я, не обращая внимания на боль в ноге, вскакиваю и бегу к двери. — Стой! — Она почти догнала меня, но я успела выскочить и хлопнуть дверью по её руке. Она закричала и убрала руку, а я окончательно захлопнула дверь и повернула ключ. Ключ выкидываю в коридоре и бегу. Нога невыносимо болит, но плевать. Надо спасаться. На первом этаже бегу в прихожую и открываю дверь. Пешком далеко не убегу, может, на машине? И словно вселенная услышала меня, ключи от её BMW лежали в кармане её пальто. Иду к гаражу и, открыв его, сажусь в машину. Хорошо, что мои окна сюда не выходят. Завожу машину и иду открывать ворота. Сколько раз я сидела за рулём этой машины. Руки на автомате переключают передачу и я на сцепление выезжаю из гаража и так же медленно и из двора. Переключаю передачу и выхожу из машины. Закрываю ворота. Не надо даже так привлекать внимание. Соседи увидят ещё решат зайти и услышат, как Волкова кричит. Возвращаюсь в машину и, переключив передачу, нажимаю на газ. Нога болит, но я полностью сконцентрировалась на дороге. Надо найти отделение милиции. Надеюсь, всё выйдет хорошо. Даже думать не хочется, что будет, когда она меня поймает. Какое же в городе было движение. Я ехала и всё боялась в кого-то врезаться или что врежутся в меня. Мне кто-то стал сигналить, и я вскрикнула. Какой-то мужик стал меня материть. Где тут отделение? Я напишу на неё заявление. Интересно, она уже выломала дверь или кому-то позвонила? Я как-то больше верю в то, что она может выломать дверь. Она относится к тому типу людей, которых ничего не остановит. Надо припарковаться. Где? Тут вообще негде припарковаться. Всё занято, не взирая на поздний час. Какой день недели? Может, пятница? — Куда едешь, дура слепая! — Заорал какой-то мужик, сигналив мне. — Машину купила! Насосала! Только закатываю глаза и показываю этому козлу фак. Ну что он мне сделает, когда я на такой машине? Таранить начнёт? Так сам же потом оплачивать будет. Может, в центре просто нет отделения милиции? Паркуюсь под каким-то кирпичом и, закрыв машину, пошла искать отделение. Волкова, наверное, уже мчится за мной. — Извините, вы не подскажите, где тут ближайшее отделение милиции? — Подхожу к какой-то женщине. — Далековато, — её «далековато» оказалось на соседней улице. — Мне надо написать заявление, — с ходу говорю какому-то сержанту. — Что случилось? — Лениво спрашивает он. — У меня времени нет, — а зад аж пылает. — Дайте я напишу. — Так что произошло? Ну что за козёл? — Моя мать меня избивает. И держит в заточение. Она глава ОПГ*. Она убивает людей. — ОПГ? — Он оживился. — Ну, пиши. И я стала писать всё, что случилось. Писала и поглядывала на дверь. Всё боялась, что Волкова придёт. Потом меня послали в какой-то кабинет, и там я всё рассказываю следователю, или кто он вообще? — Значит, ОПГ? — Да. У неё есть бандиты. Она убила одного парня, он журналист был. Прям при мне, его похоронили заживо. — А ты что в этот момент делала? — Пыталась ему помочь, но меня держали. — С щекой, что? — Мой папаша меня утюгом так наказал. И она его убила. Наверное. Я вообще не знаю, что с ним, но она опасна. Посадите её. И надолго. Можно даже расстрелять. — Расстрела давно нет, как и пожизненного для женщин. Максимум это двадцать лет. — Ну, это много, наверное. — Не сказал бы, — ухмыльнулся он. — В начале думаешь, что это целая жизнь, но потом это так быстро пролетает, что ужасаешься. Где она сейчас, твоя мать? — Я не знаю. Последний раз я её заперла в своей же комнате, а ключ куда-то выкинула. — Наверное, там она и есть. — Не сказала бы. Моя мать такая женщина. Я даже не удивлюсь, если она дверь выломает. — А она замужем? — Нет, — он это серьёзно? — А красивая? — Бросаю взгляд на его правую руку, кольца обручального нет. — Я её копия, — вздыхаю. — Она на вас не посмотрит. У неё высшее образование. — Так и у меня не среднее. — Помогите мне лучше. Я боюсь, что она меня просто убьёт. Она пичкала меня какими-то пилюлями. От них меня вырубало. Она приказала сломать мне ноги. Помогите мне. Я уже просто не знаю, что мне делать. — Дай её номер. Позвоню, поговорю. И тут у него на столе заработал телефон. Он тут же схватил трубку и прижал к уху. — Капитан Даниленко, — он слушал и кивал. — Да, вас понял. Хорошо, сейчас приду. — Он повесил трубку. — Я на минутку. Подожди. Он встал, вышел и запер меня в своём кабинете. Я не знаю, может, так положено? Его не было долго. Я просто не знала, чем себя занять. Волнение за то, что Волкова меня поймает, переросло в панику. — Не скучаешь? — Капитан Даниленко вернулся и, подойдя к столу, взял моё заявление и порвал его. — Вы что делаете?! — Вскакиваю на ноги. — Это моё заявление! — То, что надо, — с какой-то грустью в голосе сказал он, и дверь в его кабинет распахнулась, и я увидела Волкову.