Мурова

— Нашла ты, конечно, из-за какого говна переживать, — выдала Волкова спустя сутки. — Она суициднулась, это её проблемы и её родителей. Ты почему не ешь? А у меня в голове крутится наш с Яной последний разговор. Я ни о чём думать не могу, кроме как об этом разговоре. — Женя? — Она подошла ко мне. — Хватит этих страданий. — Я могла её остановить. — Не могла. — Я когда уходила, был странный разговор. — Какой? — Мы посмотрели один фильм, и она стала задавать странные вопросы. — Какие? И я всё ей рассказала. Волкова выслушала спокойно, и когда я закончила, она только вздохнула и положила руку мне на голову. Вздрагиваю, а она гладит меня по голове. — Может, моя фраза прозвучит для тебя очень странно, — рука на секунду замерла. — Просто забей. Твоей вины тут нет. — Думаешь? — Знаю. — Но она же после моего разговора. — Может, у неё проблемы в семье были? Мы же не знаем, что у неё было. — Ну, у неё нормальные родители. — При тебе нормальные, а на самом деле? Мы ничего не знаем об их семье. Не вини себя. Может, прозвучит слишком жестоко, но если ты не прекратишь, я отправлю тебя к психологу или даже к психиатру. Оно тебе надо? — Ты злишься на меня? — Нет, не злюсь. Я даже была рада, что у тебя появилась подруга. Волкова и рада? Звучит как… — И хватит так смотреть на меня. — Мам, этот случай она… думаешь, она намекала на себя? — Я не смотрела этот фильм и сказать ничего не могу, что она. — Давай перескажу. — Давай я лучше кого-то из парней за кассетой отправлю. Я лежала в своей комнате, а Григорий привёз кассету с фильмом. Они вместе и посмотрели его. Волкова просто курила, пока Сергей готовил плов, а Григорий искал кассету. Я уже спать собиралась, когда она вернулась. — Не вини себя, — наклонившись ко мне, прошептала она мне на ухо. — Ты ни в чём не виновата. — Она была из этих, да? Волкова ничего не ответила. — Если бы я сказала то, что она хотела услышать, то Яна была бы жива. — Не факт. Ты к ней что-то испытывала? — Нет, она была подруга, с которой я тока-тока начала дружить, — сажусь в кровати. — Обними меня. — Где твоя пижама? Спала я в майке и в трусах. Пижаму после того случая я выкинула. — Потеряла. — Женя, всё было хорошо. Я не причинила тогда тебе никакого зла. Всё хорошо. И я заплакала. В памяти снова возник тот её образ. Я не понимаю, это на самом деле или из-за температуры? Я не помню, что между нами было. Я помню только боль. Боль, которая очень долго не утихала. То, как мне было больно. Почему я не помню ничего? Что такого страшного блокирует мой мозг? — Женя, давай ты выпьешь таблетки. Я не хотела пить те пилюли, но она меня заставила, а потом уложила в кровать и лежала со мной, пока я не заснула. Я с крыльца смотрела, как новые соседи съезжают. Они были во всём чёрном и, кажется, даже ничего и не видели. Моё сердце сжималось от чувства вины, а потом, спустя ещё день, я получила письмо. Конверт от Яны. Я бы и не узнала о нём, если бы случайно не увидела. Он валялся среди других конвертов на кухне, и его читала Волкова. — Это же моё, — бросив взгляд на конверт, я увидела своё имя. — Ты серьёзно читаешь моё письмо? — На, — она протянула его мне. — Зачем ты читала? — Захотела. — Мам! — Что? Я хотела тебя оградить. Вдруг там что-то такое написано, что засадит тебя в такое дерьмовое состояние ещё сильней? Мне было гадко от того, что она читала письмо, написанное лично мне от Яны. Она словно осквернила память моей первой и последней подруги. Вбежав к себе в комнату, я тут же стала читать, как закрыла дверь. «Дорогая Женя, если ты читаешь это письмо, то меня, значит, нет в живых. Я не хочу, чтоб ты винила себя в моей смерти. Ты не виновата. Надеюсь, ты не винишь себя в случившемся. Правда, не надо. Просто прочти и дальше сама реши, что делать с письмом. Надеюсь, оно попадёт только в твои руки. У меня была первая любовь. Я любила этого человека всем сердцем, целых три года мы тайно встречались. Потом мои родители обо всём узнали и велели мне бросить, но я не смогла. Мы стали встречаться ещё осторожней, чем раньше. Я жила этим человеком. Любила так, как раньше, никогда ещё не любила никого в своей жизни. Правильно говорят, что первая любовь самая сильная. Из-за этой моей любви родители приняли такое решение переехать из Иваново. Мне было очень тяжело. Я даже впала в депрессию, но тут появилась ты, и я решила, что мы будем подругами. Я даже успела тебя полюбить. Ты мне правда нравилась, хоть любила больше помолчать. Хоть мы и проводили с тобой столько времени вместе, из моей головы всё равно не уходила моя первая любовь. Я даже решила тебе намекнуть про это и специально поставила тот фильм. Ты, к сожалению, не поняла меня. Или сделала вид, что не поняла. В любом случае, я ни о чём не жалею, и ты не жалей. План о самоубийстве я стала рассматривать после смерти моей любви. Это был такой удар, мне просто не хотелось жить на этом свете без этого человека. Хотела вскрыть себе вены, как только представится возможность оказаться одной. Но ты отсрочила мою смерть, и я благодарна тебе за это. Хоть я и отсрочила свою смерть, но не передумала. В любом случае, я бы выгнала тебя, чтоб остаться одной. Сейчас я дописываю это письмо и иду на почту, а после совершу всё остальное. Надеюсь, ты не винишь себя ни в чём. Твоей вины тут нет. Прости меня.» Я плакала, а слёзы капали на письмо. Даже не знаю, что делать с этим письмом. Как по мне, Яна поступила эгоистично. Может потому, что я никогда никого так крепко не любила? Но тот человек умер, и Яна умерла. Я видела её родителей, их горе прям чувствовалось. Кажется, если бы Яна знала, как тяжело будет её родителям, то никогда бы так не поступила бы. Даже интересно, если бы я что-то подобное с собой сотворила бы, то Волкова бы переживала? Мне кажется, что нет. Хоть тогда она сказала, что не особо меня любит, может, она всё же да любит меня? Мне бы хотелось, чтоб она любила бы меня. Это был просто порыв. Я встала и спустилась к ней. Встала возле неё и просто обняла. Она не напряглась и ничего мне не сказала, пока не услышала мой тихий всхлип. — Ты что, плачешь? — Нет. Она развернулась ко мне и обняла. — Жень, это из-за письма? — Да. — Надеюсь, ты не решишься на что-то подобное, — она поцеловала меня в лоб. — Потому что смерть из-за несчастной любви самое тупое, что может быть на свете. Вот она умерла, сколько ей было? — Семнадцать. — Твоя одногодка. Ты будешь жить дальше. Тебе будет двадцать, тридцать, сорок. А ей навсегда останется семнадцать. Это того не стоит. И никогда не стоило. Я вообще не понимаю этих детей, которые чуть что, сразу режут себе вены. Узнаю, что ты что-то подобное затеешь, накажу. А потом, спустя пару недель, когда по телеку показывали «Терминатор 2: Судный день», фильм вдруг прервался на новости. Я вообще не поняла, что случилось и даже не слышала начало новостей, а потом я вдруг услышала знакомую фамилию, и всё моё внимание переключилось на ведущего. — У нас срочные новости. Вчера вечером, двадцатого сентября, в двадцать ноль восемь начался внезапный сход ледника Колка, ледовый обвал за несколько минут накрыл всё Кармадонское ущелье 60-метровым слоем льда и камней, под которым оказалась, съёмочная группа фильма «Связной» во главе с Сергеем Бодровым-младшим отправилась из Владикавказа в горы. Погибли девятнадцать человек. Пропали без вести сто шесть человек. — Ого! — Меня пронзил холод, это было как-то даже страшно. — Их, скорее всего, и не найдут, — послышался голос рядом, и я вздрогнула, увидев Волкову. — Думаешь? — Знаю. И, конечно, она оказалась права. Но я всё равно продолжала следить за ходом событий. Мне хотелось верить, что все, кто пропал, найдутся живыми. Я переживала и страшно волновалась, я просто не верила, что такое произошло. Наверное, если бы там был не Бодров, то я бы так не следила, мне нравились фильмы с ним. А потом, в следующем месяце, произошла ещё одна трагедия. Я тогда смотрела «Улицу разбитых фонарей», когда после очередной серии начались новости, от которых меня бросило в дрожь. — Захват заложников на Дубровке в Москве произошёл сегодня, двадцать третьего октября. Число заложников превышает девятьсот человек, среди которых зрители и актёры. По нашим данным, террористов около сорока человек. Почти по всем каналом прямой эфир крутили трое суток. Трое суток девятьсот шестнадцать человек провели под прицелами автоматов. А потом начался штурм. За штурмом наблюдали мы все четверым. Видели, как вытаскивали спящих заложников, а потом сообщили, что все террористы ликвидированы. — Ранено более семьсот людей. Погибших сто тридцать. А потом, спустя две недели, Волкову арестовали. Её задержали в кафе, и это показали по криминальным новостям. Помню, я тогда осталась дома одна и решила наделать себе бутиков и поесть их перед телеком, пока Волковой нет дома, вот тогда я прям подавилась, когда увидела, как её задерживают. Задержали и Сергея с Григорием. Я даже не знаю, по какой её статье задержали. Но скрутили их на камеру всех весьма жестко. Её так и засняли курящей за столом, когда вокруг стояло куча вооруженных ментов. Григорий и Сергей лежали на полу. В этот же день наш дом окружили репортёры. Они все сидели в машинах за забором, а я боялась выходить из дома. Она не звонила мне, но я была уверена, что она позвонила своему адвокату. Еда заканчивалась, и денег у меня не было, а выходить за ворота я боялась из-за репортёров. Варю последнюю пачку макарон. Сколько прошло? Я даже не слежу. Я просто боюсь включить телек. Боюсь, что увижу репортаж о Волковой. Что, если её посадят? Со мной что буде? Помнится, у меня была какая-то справка из психушки. Не в психушку ли меня отправят? Ночью, когда я сидела на кухне, на улице раздался грохот. Подскочив на ноги, тут же прижимаюсь лицом к окну. Какие-то люди в масках на нашей территории. Бегу к двери, но не успеваю даже до неё добежать, как она падает. В дом влетают люди с автоматами и в масках. Они что-то мне кричат, но я не понимаю, меня грубо швыряют на пол, а в голову тычут дулом автомата. Я лежу спокойно, глядя, как незнакомые люди разгуливают по дому. После меня поднимают на ноги и светят в лицо фонариком. Кто-то что-то мне кричит, а я жмурюсь, а после, когда меня выводят на улицу, я начинаю кричать. Я кричу так долго и громко, что пугаю всех. Они переглядываются и не понимают, что происходит. Вижу какого-то мужика. У него в руках мой паспорт и какая-то справка. Он смотрит на меня, а потом на паспорт. — Психушку вызывай, — прорычал он, а после всё словно прогрузилось во тьму. Пришла в себя я уже в стенах какой-то больницы. Спустя десять минут я узнала, что это психиатрическая больница. Паника накрыла меня ещё больше. Я вскочила на ноги и стала метаться по кабинету. Меня тут же скрутили и в зад что-то вкололи. — Как ты себя чувствуешь? — Спросил психиатр, имени которого я вообще не знала, даже не помню, представлялся ли он. Ему было около сорока, и он имел щетину алкоголика. — Если учесть, что мою мать посадили, а я в психушке, то ужасно. — Она пока под следствием, в СИЗО, — поправил он меня. — Всё равно не легче. Мы молчали. Молчали очень долго. Потом он вздохнул и ушёл. Дверь за ним даже закрыться не успела, как в палату вошли два крепких санитара и медсестра. Я даже возмутиться не успела, как меня скрутили и поставили укол. Дни в психушке текли ужасно медленно. Один похожий на другой. Еда была ужасной. Я вяло поела, а потом мучилась от боли в животе. Так что в следующий раз я не особо хотела есть, и это заметила одна из медсестёр. — Мурова, почему не ешь? — Противно сказала она с каким-то превосходством в голосе. — Не вкусно. — Ах, не вкусно ей тут! Ешь быстро! — Не хочу. Меня тут же грубо схватил какой-то подоспевший санитар и ударил лицом об стол, разбив тарелку. Лицо чудом оказалось целым. Потом какой-то болезненный укол и я стала зомби. Меня посадят, я сижу, поставят, я стою. Есть не могу, а изо рта течет слюна. Отделение было женским, и местные женщины меня пугали. Кто-то был как нормальный, а кто-то как зомби. Были те, кого трясло, и они могли на ровном месте начать кричать. Так одна на меня накричала. Причём сама ко мне подлетела и закричала. Я же от неожиданности отпихнула её от себя. Это заметил какой-то санитар, и меня поместили в изолятор. — Зачем же ты напала на пациентку? — Пристал ко мне врач. — Я испугалась. — Это не значит, что ты можешь нападать на них. — Я не напала. Я оттолкнула. Это разные вещи. — Если повторится что-то подобное, то я буду вынужден отправить тебя на ЭШТ. — Что это? — Вот и узнаешь. На ЭШТ меня всё равно отправили и отправили, из-за долбанной драки. — А ты красивая, — раздался голос у меня за спиной, обернувшись, вижу какую-то высокую девку. Она как-то противно на меня смотрит и похотливо облизывается. — Пойдём-ка со мной. — Руки убери, — бью её по рукам, когда она тянется. — Что, злая такая? Я сделаю тебе приятно, а потом ты мне. — Не надо мне ничего делать, — отхожу. — Тебе понравится. Она вцепилась в меня рукой, а я в неё зубами. Она закричала, а я ударила её головой в живот. Так меня и потащили на ЭШТ. — Отвалите! — Пытаюсь вырваться, когда меня укладывают на стол и начинают пристёгивать ремнями. — Нет! Нет! Я так кричала и дёргалась, что даже не заметила, как мне намазали чем-то виски, а после ударили током. Секунда боли и темнота. Очнулась я с такой головной болью, что облевалась. Меня и за это наказали, заперев в изоляторе. А потом, когда меня выпустили, я снова столкнулась с той, озабоченной. В палате нас было двенадцать человек. Однажды ночью я проснулась и увидела ту. Она нависала надо мной с рукой в трусах. — Пошла на хер! — Подскакиваю с кровати и, схватив свою подушку, начинаю атаковывать. Снова ЭШТ, и всё из-за того, что кто-то из пациентов стал визжать, как резанный. — Ещё одна такая выходка, и я вынужден буду перевести тебя в буйное, — прошипел психиатр. — А что мне делать было? Она дрочила, глядя на меня. Перевод в буйное произошёл спустя несколько дней. Всё из-за той же. Проснулась я от того, что меня душили. Та, озабоченная, просто прижала подушку к моему лицу и навалилась сверху. Только чудом, наверное, благодаря адреналину, я смогла её скинуть, а после накинулась и стала в ответ бить её кулаком по лицу. Кто-то завизжал, и в палату, словно стояли и караулили, влетели санитар с медсестрой. ЭШТ, и я пришла в себя в новой палате, привязанной к кровати ремнями. Сколько прошло недель? Меня больше всего смутило, что где-то вдалеке ночью стали запускать фейерверки. — Новый год, что ли? — И опять я встретила его одна. — Да я когда-нибудь встречу его с мамой?! Хотя ей, наверное, тоже так себе, либо в СИЗО, либо уже в тюрьме. Ну, в тюрьме она не пропадёт, паханом станет точно, или какая у них там иерархия? Ужасно хочу домой. В психушке я похудела, больше бы сказала, что высохла. А потом меня чуть не изнасиловали. Это был санитар. Он сказал, что меня вызывает к себе врач, и я даже ничего такого и не подумала, заподозрила неладное, когда мы свернули раньше времени, не дойдя до кабинета врача. — Так врач же… Он налетел на меня и швырнул в стену, ударив затылком об плитку. Начинаю его отпихивать и тут же получаю локтем по лицу, да с такой силой, что он разбил мне бровь. Кровь тут же стала заливать лицо, а он попытался меня поцеловать. — Не дёргайся! — Прорычал он, схватив меня за челюсть, и впился мне в губы. Недовольно мычу и тут же получаю кулаком по животу. — Тебе понравится, а то тут одни старухи, а ты такая молодая. Он сжал свой пах и схватил меня за волосы. — Отсоси. Чтоб без зубов, а то все выбью. — Помогите! — Заткнись, шваль! Он дал мне пощечину, а я вцепилась зубами ему в руку, да с такой силой, что почувствовала во рту кровь. Она закричал и отстранился, и этого времени мне хватило, чтоб побежать. — Помогите, — подлетаю к медсестре, а следом выскакивает санитар с окровавленной рукой. — Он меня пытался изнасиловать. — Я вёл её к врачу, — начал тот. — А она на меня напала и покусала. — Он разбил мне бровь. Я укусила его, защищаясь. Он хотел, чтоб я сделала ему минет. — Егор, — сказала ему медсестра, а мне протянула кусок ваты. — Иди в процедурную. Мурова, в палату. Я даже обрадовалась. Ну хоть кто-то тут адекватный. Я спала, почувствовав, как меня кто-то гладит по голове. Первая мысль была, что это тот Егор. Тут же сжимаю кулаки, готовая дать отпор, и, открыв глаза, замираю. — Мама? — В моём голосе шок и радость. — Мама! Тут же обнимаю её. — Ну, ты так не кричи, — может, это сон? Хотя тут мне вообще не снятся сны. — Ты же в тюрьме должна быть. — Ну, как видишь, — она показала мне свою забинтованную левую кисть. — Что ты сделала? — Вскрыла себе вены, — серьёзным тоном сказала она. — Очень неприятно, однако. — Тебя сегодня привезли? — Нет, я тут уже дня три. В смотровой находилась под круглосуточным контролем, как суицидник. Женя, мне тут сообщили, что один из санитаров попытался тебя изнасиловать. — Его зовут Егор. — Мне уже доложили. Не волнуйся, он получит своё. Ты, кстати, время даром не теряешь, в буйном оказалась. — Это всё из-за… — Знаю, — кивнула она. — Не переживай. Её сегодня найдут повешенной. — Что?! — У меня везде свои глаза и уши. Даже в таком месте. — Та медсестра? — Алёна? — Я не знаю, как её зовут. Она мне вату дала. — Её зовут Алёна, и она работает на меня. — Мам, тебе срок дали? — Двадцать лет, — и улыбается, словно дали не двадцать лет, а двадцать часов. — Не волнуйся, мой адвокат уже решает эту проблему, и в ближайшие дни все обвинения с меня снимут, и я выйду на свободу. — Но ты в психушке. Кстати, а зачем ты… — Чтоб с тобой было всё хорошо, — прервала она меня. — Пока я тут с тобой, тебе ничего не угрожает. Я никому не позволю тебя обижать. Так оно и произошло. Она везде была со мной. Даже к психиатру в кабинет ходила вместе со мной. — А вы… — начал было психиатр. — Это моя дочь и тем более несовершеннолетняя, так что весь ваш диалог будет в моём присутствии. — Вы как бы тоже пациентка. И у вас попытка суицида. — Раз ничего весомого придумать не смогли, то можете приступать. — Хорошо, я думаю, что у Жени произошло какое-то травмирующее событие и… — Ну конечно же, меня же посадили. — Нет, это был один из. А их было, судя по всему, не мало, но что-то одно было. Женя, тебе есть что сказать? — Нет, — в памяти всплыл тот момент в номере отеля. Я всё ещё не понимаю, было так или нет. Смотрю на Волкову. Она была тогда голой? Та боль внизу живота? Что вообще было?! — Я могу ввести тебя в гипноз. — Я не хочу. — Александра Денисовна? Она как-то странно на меня посмотрела. — Нет. Мы ещё минут пятнадцать просидели у него в кабинете. Когда Волкова вышла, я задержалась и уставилась на психиатра. — А вас и правда не смутило, что она со мной? Всё же пациент. — Она? — Он хохотнул. — О нет. — Протянул. — Она весьма вменяемая и адекватная женщина. И да, мы все тут знаем, что в психиатрической помощи она не нуждается. — А я? — А вот тебе и правда не помешало бы. — Он твой знакомый? — Спрашиваю, выходя из кабинета. — Нет, — улыбается она. — Но думаю, что с ним договориться я смогу. — Эй ты! — Раздался крик и, подскочив на месте, я увидела Егора. Он был в гневе. — Меня из-за тебя уволили. — Ну и катись отсюда, педофил вонючий, — встала между нами Волкова. — Дамочка, вы кто? — Да так, мать Муровой, — вижу, как глаза Егора округлились, а в следующую секунду он получил удар по лицу. Отшатнувшись, он зажал пальцами кровоточащий нос. Его согнуло пополам и выпрямиться он не успел, получив по голове с ноги. Ладно, делаю пометку, что Волкова может сесть на шпагат. Егор от удара упал окончательно на пол, а после ещё с ноги получил по лицу. — Пошли, — обняв меня за плечи, Волкова увела меня в палату. — Останься со мной, — хватаю её за руку. — Не уходи. — Жень, — она стала гладить меня по щеке. — Я вены себе специально вскрыла, чтоб быть рядом с тобой. Конечно, я тебя не брошу. Я обняла её. А потом был снова поход к психиатру. — Я думаю, что у тебя ПТСР, — сказал он, глядя на меня, а потом посмотрел на Волкову. — Она не была на войне. Откуда у неё может это быть? — Оно не обязательно связано с войной. ПТСР возникает в результате единичного или повторяющихся событий, оказывающих сверхмощное негативное воздействие на психику. Травматичность события тесно связана с ощущением собственной беспомощности из-за невозможности эффективно действовать в опасной ситуации. Александра Денисовна, что-то подобное происходило с Женей? А я похолодела. Отель. Та ночь. Но у меня же была температура? Может, я просто испугалась собственных галлюцинаций? — Женя? — Окликнул меня психиатр. — Что с тобой? Ты вся сжалась. А я уже плачу, а после вскакиваю на ноги, но Волкова тут же ловит меня. — Отпусти! — Кричу, вырываясь. — Отпусти! Я плачу, кричу и вырываюсь, а после в кабинет влетают два санитара. — Нет! Меня хватают и прижимают животом на стол, а у психиатра в руках появляется шприц. — Нет! Глаза закрылись, а потом открылись. Я лежала, привязанная к кровати ремнями, а Волкова сидела рядом и смотрела на меня. — Мама, — шепотом сказала я. — Забери меня отсюда. Я хочу домой. — Я заберу тебя, но когда твоё состояние стабилизируется. Мы помолчали ещё некоторое время. — Мам, та ночь в отеле. Это из-за неё. Я… я не могу так больше. Она кивнула и встала. — Ты куда? Не уходи. Останься со мной. Она вышла из палаты, а после вечером меня привели к психиатру. Волковой рядом не было. — Я решил пообщаться с тобой, без твоей матери, — сказал психиатр. — А вам домой не надо? — У меня сегодня дежурство. Так вот, давай обсудим один момент из твоей жизни. — Отель? — Он самый, — кивнул психиатр. — Расскажи, что тогда было. — У меня была высокая температура, и я даже не уверенна, было ли это на самом деле. — Всё равно расскажи, что помнишь. Я рассказала. Мне было стыдно. Я смотрела в пол и рассказывала, сгорая со стыда. Потом расплакалась. — А самое ужасное, я не понимаю, было ли это на самом деле. Но боль была. Это точно. — Хорошо. — Вы говорили с мамой? — Да. — Она вам рассказала про это? Он кивнул. — И как быть? — Я назначу тебе один препарат. Будешь его принимать. Посмотрим, что будет дальше. если всё хорошо, то я тебя выпишу. Побочка есть, но незначительная. И в этот же день я стала пить эти таблетки. Побочки не было. Помимо медперсонала меня ещё и Волкова контролировала. — Мам, — хватаю её руку, она постоянно сидела возле меня и ждала, пока я засну. — Я хочу домой. — Разумеется, я тоже хочу домой. Так себе торчать в психушке. Торчит она из-за меня. — Мам, твой бизнес… — За это не переживай. Всё хорошо. — Тебе не обязательно быть тут со мной. — Обязательно. Я так решила. — Как уголовное? — Адвокат добился своего, и меня оправдали. — Хорошо. Она не ответила, а только наклонилась и провела языком по моему уху. Открываю глаза и недовольно смотрю на неё. — Мам, отвали. Она казалась довольной. А потом, спустя пару дней, что-то подобное повторилось. Я тогда пялилась в окно, когда она подошла и поцеловала меня в шею. — Мама! — Отстраняюсь. — Я понимаю, что у тебя давно не было секса. Но что ты ко мне пристала?! Весьма странный момент настал в кабинете психиатра. Тогда Волкова друг стала расстёгивать свою пижаму, оголяя грудь. — Ты что делаешь? — Тут же вскакиваю и хватаю её за руки. — Я, конечно, хочу отсюда свалить, но не таким путём. Или у тебя настолько недотрах? — Засранка, — сказала она, отвесив мне подзатыльник. На следующий день меня выписали. Как же я была рада. А Волкову не выписывали, она просто ушла. Мы покидали стены данного заведения, Волкова обнимала меня за плечи, когда мы шли к воротам. Там, за воротами, на шестисотом Мерседесе нас ждал Сергей с Григорием. Удивительно, но они всё же не сдержались и кинулись обнимать Волкову. Сергей даже меня умудрился обнять. Я же была удивлена, что они на свободе. — Александра Денисовна, спасибо вам огромное, что помогли избежать тюрьмы. Это я потом узнала, что адвокат Волковой ещё стал защищать её людей. Причём она сама оплатила им адвоката. — Пора возвращаться домой, — сказала Волкова, глядя на меня.