Мурова

— Долго плакать будешь? — Спросила Волкова, а у меня просто истерика. Я уткнулась лицом в подушку и реву. Меня всю трясёт и я её ненавижу. Как она посмела такое со мной сделать? — Женя? — Уйди! Оставь меня! Я тебя ненавижу! Она вздохнула, но продолжила дальше лежать на моей кровати, а с учетом того, что кровать у меня ещё и односпальная, то мы лежали впритык друг к другу. — Иди ко мне, — сказала она и стала поворачивать меня к себе лицом. — Господи, опять?! — Перепугалась я и чуть не упала на пол. — Тише, — она прижала моё лицо к своей груди и стала гладить по голове. — Я не обижу тебя. — У тебя есть муж. Иди к нему, а от меня отстань. Если она и дальше так прижимать меня будет к своей груди, то я умру от удушения. Меня всю трясло, и я пачкала слезами и соплями её белую рубашку. Удивительно, но Волковой было плевать, что я тут пачкаю её одежду. Если только она это ещё не заметила, заметит, так мне конец. — Может, ещё и высморкаешься? — Вторая её рука чесала мне спину, и это было приятно, но только если бы это делала не она. — А можно? — Не язви, — голос был не жесткий, и на том спасибо. — Саша! — В комнату ворвался отчим. — К телефону. Она отстранилась от меня и выхватила у него мобильный. — Что случилось?! — Я даже вздрогнула от её крика. — Сейчас. — Она отключилась и посмотрела на Сергея. — Поехали! Видимо, случилось что-то прям совсем из ряда вон. Слышу, как хлопает входная дверь и сажусь на кровати. Надеюсь, они слишком сильно торопились. Встав, спускаюсь вниз. Тело словно не моё. Неприятная такая слабость. Как только я оказалась на первом этаже, их уже не было, машины во дворе нет, и ворота закрыты. Но входную дверь они не заперли, только сильно захлопнули. Видимо, что-то прям совсем серьёзное. Тут же хватаю куртку и, натянув ботинки, выхожу из дома. Снега нет, но всё равно холодно. Иду к забору, надо валить как можно скорей, не хочу, чтоб она вернулась, ещё злая решит со мной что-то сделать. Я даже дойти до калитки не успела, как она открылась. Застываю, а внутри всё сжимается от страха, что Волкова вернулась. Но это оказалась не Волкова, а какие-то два мужика. Они тоже застыли, глядя на меня. — Ты же утверждал, что в доме больше никого нет, — процедил первый, гневно глядя на второго. — Так думал, так. — Воры? — Мне было так плохо, что даже по фиг. Они переглянулись. — Конкуренты? — Ты дочь Волковой? — Поинтересовался первый. — Похитить меня надумали? — Они снова переглянулись. — Если что-то надумали, то делайте, а я пошла. Пытаюсь обойти их, но первый хватает меня за плечо и противно ухмыляется. — Дядя, я несовершеннолетняя, — конечно, вру, но выгляжу не на свой возраст. — Знаешь, что с такими делают в тюрьме? — А ты, как женщина, не привлекаешь меня, — он оскалился, и я увидела золотые коронки. — Поедем покатаемся, красавица. — Помогите! — Вот только похищения мне не хватало. — Заткнись! — Второй зажал мне рот и схватил меня за руки, а тот с золотыми коронками схватил меня за ноги. Они понесли меня к вишнёвой «Девятке» и засунули на заднее сидение. Второй сел ко мне, а золотые коронки за руль. — Так, я думаю, даже лучше. — Лучше, если они выживут после перехвата, — прорычал золотые коронки. Пытаюсь вырваться, но ничего не выходит, и тогда державший меня не придумывает ничего лучше, как успокоить меня несколькими ударами по голове кулаком. В глазах потемнело, а потом я чуть не захлебнулась. Дыхание перехватило и, сделав глубокий вдох, я перепугано посмотрела на какого-то высокого мужика и того, что ударил меня с пустым ведром в руках — Проснулась? — Улыбнулся высокий мужик лет сорока. Он хоть и не был таким старым, но полностью седой. На нём были чёрные брюки и такого же цвета рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы. — Оставь нас. — Он посмотрел на меня. — Приношу свои извинения за похищения, мои люди не ожидали, что в доме может кто-то быть. Похититель ушёл, а я осознала, что привязана к стулу. Верёвки больно резали кожу, а седой наклонил голову на бок, внимательно глядя на меня. — Как тебя зовут? — Женя, — лучше пока сотрудничать, не хочу, чтоб меня убили или избили. — Дочь Саши? — К сожалению. — Меня зовут Виктор Дмитриевич, — глаза у него были чёрными настолько, что в радужке не видно было зрачка. — Скажем так, я с твоей матерью не в лучших отношениях. — Вы её любовник? — Нет, — он даже покраснел. — Твоя мать пытается нагнуть меня. Переломать. Не может она спокойно жить без приключений на свой весьма красивый зад. Ты, кстати, на неё весьма похожа. — Это не комплимент. — Настолько у тебя ужасные с ней отношения? — Настолько. Он усмехнулся, показывая ровные зубы. — Женя, а ты не хочешь нагадить своей матери? — Я после такого в живых останусь? — Ты даже свободу обретёшь после такого. — Хорошо, — легко согласилась я, вспомнив все обиды, и что она со мной совсем недавно сделала. — Что вы хотите знать? Чувствую себя Павликом Морозовым, даже неприятно. — Убегать не будешь? — Из кармана брюк он достал нож-бабочку. — А зачем? Меня поймают, изобьют за побег. А смысл сбегать, если я даже не понимаю, где я. Его, видимо, это устроило, и он перерезал верёвку. — Хочешь есть? — Он обнял меня за плечи, и я почувствовала его одеколон. — Нет. — Значит, хочешь, — и он уверенно куда-то меня повёл. — Заодно ответишь на некоторые мои вопросы. Мы были в каком-то подвале. Зашли в лифт и, поднявшись на этаж выше, прошли по длинному светлому коридору на кухню. — Эй! — Сказал Виктор повару. — Приготовь девушке что-нибудь вкусное. — Что вы хотите знать о моей матери? — Глядя на тебя, на половину вопросов я уже получил ответ. Не обижайся, но избила она тебя весьма сильно. — Да, и ваши люди постарались тоже, не слабо. — Да? — Он искренне удивился. — А кто конкретно? — Тот, что водой меня облил. — Хорошо, значит, получит своё. — Я есть не хочу. Не обязательно меня кормить. — Обязательно. Не отказывайся. — Я у вас в плену… — И что? Пленников не кормят разве? Да и не в плену ты, а в гостях. Я не собираюсь как-либо тебя обижать. Всё же воюю с твоей матерью, а не с тобой. — А если бы вы её похитили, то убили бы? — Да, — не задумываясь, ответил он. — Она подорвала мой авторитет. Она развалила мой бизнес. Она убила мою жену и дочь. Если первые я ещё мог как-то стерпеть, то последнее нет. — Он замолчал, а глаза у него тут же покраснели. — Моей дочке было пять лет, когда она застрелила её. Жену приказала изнасиловать у меня на глазах, а мне приказала сломать обе руки и ноги и смотреть за этим. — Он заплакал. — Я ничего не смог сделать. Я не смог их защитить. Мне как-то было неловко смотреть на него, и я тут же стала смотреть в пол. — Когда жену перестали насиловать, они просто перерезали ей горло, — продолжил он дрожащим голосом. — Это когда было? — Давно. Тебе ведь девятнадцать? — Киваю. — Моей дочери тоже должно было быть столько. Меня бросило в холод, а колени задрожали. То, что Волкова не любит детей, да и, похоже, всех вокруг, ясно и без этого. — Она вас не убила? — Меня добивал ножом один из её шестёрок. Но я выжил. — Волкова знает, что вы живы? — Да. Год назад узнала, и я пережил за этот год пятнадцать покушений. — Ого! — Твоя мать пережила куда больше. Слишком живучая. — Я даже не знала, что её убить пытались. — Целых шестьдесят два раза. Её пытались убить даже на той неделе. И вот сегодня припугнём. — Как? — Расстреляем из автомата её машину. Невольно, я напряглась и заволновалась за неё. — Она жива. А сейчас с тобой у меня пришла отличная мысль. Я не буду её убивать. Я сломаю ей жизнь. — Если вы решите сообщить ей, что я в плену, то она пальцем не ударит, чтоб вытащить меня. — Догадываюсь. Поэтому сделаем иначе. У меня есть знакомый на телевиденье, и он сообщил, что за определённую плату они могут устроить нам прямой эфир. Твоя же мать бизнес имеет. Знаешь какой? — Только качаю головой. — Она иномарки перевозит. И не только. Но об этом ты обо всём узнаешь, когда поешь. — Вы сказали про телевиденье. — Да, ты будешь там вместе со мной и расскажешь все секреты своей матери. — Я не пострадаю? — Нет. Я защищу тебя. Всё будет хорошо. Твою мать либо посадят, либо она обанкротится. А лучше и то, и то. Всё зависит от того, что ты расскажешь народу. Повар принёс мне запечённую картошку с куриным филе. Мне ещё и чай сунули. Пока я ела, Виктор смотрел в окно и о чём-то думал. Поворачиваю голову и смотрю в окно. — Где я? — У меня на даче. — У вас в доме лифт. — Есть деньги, что бы не позволить? У меня и в квартире лифт есть. Она, два этажа. Поев, мы прошли в его кабинет на втором этаже. Он сел за стол, а я в кресло напротив. — Расскажи о своей матери. Я словно у психотерапевта на приёме. — Что-то не так, Женя? — Нет, просто словно на допросе. — Извини. — Да нормально всё. И я начала рассказывать некоторые факты. В основном, как она избивала меня и о том, как убила того журналиста, засыпав его землёй и глиной. — Отлично, вот это всё и скажешь на телевиденье, — он взял телефон и стал кому-то звонить. — Гена, завтра можно сделать репортаж? Ага, хорошо, цену назови. Хорошо, сейчас пошлю к тебе человека с деньгами. — Он повесил трубку и улыбнулся. — Завтра с утра поедем. Ты только не пугайся, там будет много массовки. — По вашему требованию будет передача? — Не совсем. Они её и так собирались. По моему требованию они слегка пододвинули кое-кого и вставили нас. Начала съёмок в одиннадцать, быть там надо уже в восемь. Прямой эфир. — То есть меня увидят все? — Да. Жень, не пугайся. Просто расскажешь, как есть. Там полно людей будет, тебя никто не обидит. — Хотелось бы верить, — но внутри уже зародилось что-то нехорошее. Меня гримировали почти час. Подключили микрофон, провод от которого тянулся у меня почти через всё тело. Меня всю трясло от волнения. Я боялась выходить, и это заметил Виктор. — Не бойся, — сказал он, взяв меня за руку. — Я выйду с тобой. В зале есть мои люди. Твоя мать нам ничего не сделает. Всё будет хорошо. Нас вызвали ближе к двум. Мы вышли вместе. Сели на диван тоже вместе. Я же так и застыла при виде кучи людей. Хоть освещение на площадке и слепило, но я чувствовала множество взглядов на себе. — Женя, привет, — поворачиваю голову и вижу мужчину лет тридцати в костюме. — Здравствуйте, — это точно ведущий, я его пару раз видела по телеку. — Ты дочь Волковой Александры Денисовны, известной предпринимательницы. — Да. Я молча сидела, пока ведущий разговаривал с Виктором. Виктор рассказывал ту же историю про жену и дочку, что и мне. Зрители в зале охали и ахали, а я смотрела в пол, чувствуя, как внутри меня всё сжалось. Знает ли Волкова, что меня сейчас показывают по телеку? Едет ли она сюда, чтоб убить меня? — Жень? — Поворачиваю голову к ведущему. — Расскажи о своей матери. — Моя мать очень жестокая женщина, — голос дрогнул. — Она… она… И тут прогремел выстрел. Свет мигнул, а массовка запаниковала. — Что случилось?! — Закричал кто-то, а я повернулась к Виктору. Он лежал мёртвый, с пулевым отверстием во лбу, и кровь стекала у него по лицу. — Спокойствие! — Кричал ведущий. — Не паниковать! — Эфир прервался! — Раздалось где-то и, вскочив, я побежала за толпой. Меня всю трясло. В длинных коридорах я каким-то образом смогла потерять перепуганную толпу народа. Стоя в тёмном коридоре, я оглядывалась, не понимая, куда бежать. Я шаталась по коридору, пока не вышла к лестнице и по ней вышла через запасной выход. Холодный воздух больно резанул лёгкие. Оглядевшись, срываю с себя микрофон и, бросив его на землю, бегу. Куда я вышла? Людей на улице нет. Мимо меня с визгом останавливаются две Ауди и из них выскакивают какие-то люди. Я узнаю только Григория и всё. Он же и хватает меня и бросает в багажник. Едем долго, а я уже готова умереть от страха. Кажется, это мой последний день жизни. Когда машина остановилась и багажник открылся, я тут же попыталась сбежать, но меня успокоила ударом в лицо. Зажимая пальцами кровоточащий нос, меня потащили к Волковой. Мы были на знакомом заводе. Вот сюда меня тогда притащили, когда поймали, только уже иная локация. Меня подвели к ней, и мы молчим. Вот только нож, который она сжимает в руке, весьма сильно напрягает. — Ты соображаешь, что наделала? Если бы меня не держали с двух сторон, то я точно упала бы. — Этот ублюдок Лавров чуть меня не убил, — прорычала она, глядя мне в лицо. — По машине с нами была открыта автоматная очередь. Я боюсь её. Она хоть и не кричит, но голос у неё на грани закричать, а этот нож в руке. — Тебя убить за такое мало, — прорычала она, и её рука легла мне на затылок, больно сжав волосы. — Опозорилась на всю страну. Если бы этого Лаврова убить не успели, что бы ты растрепала? Говори?! А я не могу не смотреть на нож. — Страшно? — Она показывает мне нож. — И правильно, что страшно, так и должно быть. И тут меня сгибает пополам от резкой боли в животе. Смотрю и вижу рукоять ножа, торчащую из моего живота. В шоке поднимаю глаза на Волкову, а та стоит такая невозмутимая, словно не она только что пырнула своего единственного ребёнка ножом. — Мама, — одними губами говорю, и ноги подкашиваются, меня, оказывается, никто и не держал, я падаю на колени и смотрю на эту рукоять. Как же больно. Мне даже кажется, что я дышу через раз. Волкова молча наклонилась и, схватившись за рукоять ножа, вытащила его из моего живота. Тут же потекла кровь, а я в ужасе смотрела на неё. — Как хочешь, так и добирайся до больницы, — сказала она, вытерев кровь с лезвия об мою футболку. — Если хочешь жить. Она ушла, и я осталась одна в какой-то пустой комнате с ножевым ранением. Где-то слышала, что в таких ситуациях нельзя вытаскивать нож. Она хотела моей смерти. Пытаюсь встать, но ничего не выходит, так ещё и крови столько. Пока я собиралась с силами, подо мной уже такая лужа натекла. Поскальзываюсь на собственной крови и падаю. Сил встать уже нет, и я просто смотрю в потолок. Может, хватит уже? Просто подожду и всё. И больше никогда не увижу Волкову. Пожалуй, и правда проще умереть. В глазах стало всё темнеть, а я вдруг услышала какие-то голоса. Дверь распахнулась, и голоса тут же резко замолчали. — Твою мать! — Разлетелся эхом незнакомый грубый голос. — Быстро в «скорую» звони!