Мурова

Как же больно. Пить хочется. С трудом открываю глаза и всё расплывчатое. Где я? Что-то где-то пищит, и я издаю тихий стон. Потом появился человек в хирургическом костюме. — Ты как себя чувствуешь? — Слышу женский голос под маской. — Женя? Откуда она знает меня? — Женя, ты в реанимации. Ты помнишь что-нибудь? Я просто ответить не могу. Слишком больно. Слишком ярко. — Я зайду к тебе попозже. Потом меня перевели в палату. — Тебя нашли строители в луже крови, — говорила Алёна Владимировна, оперирующий меня хирург. — Они побежали к телефону вызывать «скорую», но её уже кто-то вызвал. Тебя с мигалками доставили в ближайшую больницу. — Это сделала моя мать. Она ударила меня ножом. Вызовите милицию. Я буду писать на неё заявление. Алёна Владимировна вообще никак это не прокомментировала и милицию не вызвала. Она и не сказала, какие у меня органы травмированы из-за ножевого. Я больше всего боялась, что мне удалят что-нибудь из органов. Я лежала в одиночной палате, в которой кроме кровати и капельницы ничего больше и не было. Я почти не вставала с кровати, живот дико болел, и в большинстве случаев мне приходилось ходить в «утку». А потом ко мне пришёл Борис Тарасович. Я даже не знаю, радоваться, что не Волкова, или обижаться, что не она? — Как ты? — Спросил психотерапевт, притащив с собой стул. Молчу. — Интересно, зачем я пришёл? — Улыбнулся он. Молчу. — Если ты не хочешь говорить, то и не говори. Я знаю, что произошло. Если ты так поступила, то значит, были на то причины, но поступила ты очень некрасиво. Александра Денисовна твоя мать, и так её подставлять было нельзя. По поводу ножевого — это твоё наказание и… Показываю ему фак. Он замолкает, а я с трудом пытаюсь приподняться. Одеяло спадает, открывая мою наготу, Борис Тарасович тут же решительно укладывает меня обратно и укрывает. — Тебе всё равно придётся общаться со мной, — тихо говорит он. — Твоя мать не такой уж и монстр, какой ты её считаешь. Она любит тебя, пусть даже и по-своему. — Он выпрямился. — Я ещё вернусь. Он и правда ещё четыре раза приходил ко мне. Я все эти разы молчала. Волкова ни разу ко мне не пришла, а когда меня выписали, то меня забирал отчим. Я всё же злилась на то, что не Волкова за мной приехала. — Жень, дома, веди себя только нормально, ладно? — Останови машину, — говорю, прижав пальцы к животу, швы хоть и сняли, но болело. — Тебе плохо? — Я не хочу к ней. Я её ненавижу! — Женя… — Да останови ты машину! — Хватаю за руль и дёргаю на себя, машина резко дёргает вправо, но Сергей выравнивает её и тормозит, но блокирует дверцы. — Я понимаю, что тебе тяжело. — Тяжело? Да мне больно! У меня всё ещё болит рана. Я потеряла много крови. Возможно, что-то из органов. И всё благодаря ей. Я вынуждена была целых пять раз терпеть психотерапевта, который внушал мне, что Волкова хорошая. А она конченная сука. Я её ненавижу. Я ей никогда этого не прощу! Мы молчим и смотрим друг на друга. — Я не могу просто взять и выпустить тебя. — Можешь. — Нет. — Просто скажи ей, что я сбежала. Он долго думал, а после разблокировал дверцы. Отстёгиваю ремень безопасности и выхожу из машины. На улице было тепло, и я шла в неизвестность. Оглядываюсь, Сергей ещё некоторое время стоял, видимо ждал, что я передумаю, но я махнула ему рукой, и машина тронулась. Я шла и смотрела себе под ноги, когда вдруг остановилась. Просто не захотелось никуда идти. Подняв голову, вижу цыганку и тут же напрягаюсь. На ней была ярко-красная юбка и зелёная жилетка. Это всё ужасно не сочеталось, но лицо было молодое и даже красивое. Хоть одета как цыганка, но лицо далеко не цыганское. — Позолоти ручку, красавица, — сказала цыганка, и я пошла мимо. — Ну, куда же ты? — У меня ничего нет, — мрачно отвечаю и останавливаюсь, она снова напротив меня, хотя вроде не догоняла. — Просто дай свою руку, — улыбнулась она идеальными зубами. — Я расскажу о твоём будущем. О настоящем и прошлом. — А если я не хочу знать? — Хочешь, очень даже хочешь. — Я и так знаю, что меня ждёт. — И что же? — Смерть. Её улыбка померкла. — Не надо так, Женя. — Кто вы такая? — Хоть бы не шестёрка Волковой. — Я не называлась. — Я же говорю, что расскажу тебе о твоей судьбе, — она решительно подошла и взяла меня за обе руки и, повернув ладонями вверх, стала смотреть. Я же стала с недоверием смотреть за ней. — Ты много чего прошла. — Только закатываю глаза, такое можно сказать про каждого. — У тебя очень сложные отношения с матерью. Но она тебя любит. — Ну да, конечно! — Пытаюсь вырвать свои руки, но не выходит, цыганка держит крепко. — Но тебе надо вернуться домой. — Вот ещё! К этой! Да никогда! — Ты же прекрасно понимаешь, что она тебя поймает, — она ещё крепче сжала мои руки, грустно улыбнувшись. — Но ты можешь ещё предотвратить то, что тебя будет ждать после. — И что же меня такого будет ждать, если она меня поймает? До посёлка я доехала на попутках. Цыганка посоветовала на садиться мне в красные и синие машины, так что пропустив двенадцать машин, я села в белые Жигули и доехала почти до посёлка, там я поймала жёлтую Четвёрку и доехала почти до самого дома. Стоя у забора, я долго ломалась, звонить или нет, и всё же нажала на кнопку звонка. По телу пробежался неприятный холодок, и я стала смотреть себе под ноги. Слышу, как кто-то за забором подходит и открывает калитку. Поднимаю голову и сталкиваюсь с Волковой. Мы, наверное, минуту смотрели друг на друга, а после она отошла в сторону, пуская меня внутрь. Пройдя по тропинке участка, поднимаюсь на крыльцо. Я пришла к себе в комнату и, не раздевшись, легла на кровать, вся сжавшись. Меня всё ещё мутило от того, что мне сказала цыганка. А ведь вполне реально. — Почему тогда она забрала меня? — Спрашиваю цыганку, оглядевшись. — Отправили бы меня в детский дом и всё. — Она хотела так сделать, но кое-что произошло, и ей пришлось забрать тебя к себе, — ответила цыганка. — А что произошло? — Не могу тебе сказать. — Она пырнула меня ножом. — И сама же потом вызвала «скорую», чтоб ты не умерла. — Можно было и не бить меня тогда ножом. Цыганка исчезла так же неожиданно, как и появилась, и с её исчезновением на дороге появилось куча машин. Я обнимала подушку, а живот болел. Болел долбанный шрам, что теперь будет со мной на всю жизнь. — Завтра ты едешь к Борису Тарасовичу, — слышу голос Волковой и плотно стискиваю зубы. — Болит? — Она подошла ко мне, а я закрыла глаза, не хочу видеть её. — Ну, молчи дальше. — И она легла рядом. Чувствую её спиной и пытаюсь отодвинуться от неё, но её рука обхватывает мой живот и подтягивает к себе, а я вскрикиваю от боли. — Ну тише, тише. Чувствую затылком её горячее дыхание. Она убирает мои руки от живота, и я содрогаюсь, когда её рука ложится на мой обнаженный живот. Тяжело начинаю сопеть, кусая себя за губы. — Сейчас станет легче, — она просто начинает гладить меня по животу. — Я же знаю, что тебе нравится. Гладила она нежно, и даже в какой-то степени боль стала утихать ровно до того момента, пока её пальцы не коснулись шрама. Боль вспыхнула, да так ярко, что я чуть не вскочила на ноги, Волкова либо не заметила, либо сделала вид, что не замечает, продолжила уже целенаправленно гладить пальцами шрам. Я покорно лежала и плакала в ожидании того, что ей это надоест и она наконец-то свалит. — Женя, — она повернула меня на спину и стала целовать моё мокрое от слёз лицо, а после обняла. Так мы и заснули, я же не понимаю, жалеет она о том, что ножом меня пырнула или нет? Проснулась, а она всё ещё рядом и обнимает меня. Гладит по голове и задумчиво смотрит на шрам. Тут же одёргиваю футболку и недовольно смотрю на неё. Я никогда не прощу ей этот шрам, хотя есть мнение, что я всегда прощала ей все побои. Она подалась вперёд и поцеловала меня в лоб. — Сильно болит? Не отвечаю. — Дать тебе обезболивающее? Как эта женщина смогла пережить столько покушений? А ведь я даже и не знала об этом. Она никогда не говорила, что её пытались убить. Я и правда не задумывала, что кто-то может попробовать. — Ты меня едва не подставила на телевиденье, — пугающе спокойным тоном сказала она. — Эта же, надо было встретиться с Лавровым. Я знаю, что они влезли ко мне и тебя украли. Но никак не думала, что ты по своей же воле захочешь вот так взять и на всю страну рассказать обо мне. Если бы я ещё успела. Я вообще толком ничего не успела рассказать, а следы побоев на мне замазали, чтоб на камеру слишком страшной не выглядела. Стоп. Я же как раз должна была предоставить доказательства плохого ко мне отношения, что я могла предоставить, если всё было спрятано? — Ладно, гримёр мой знакомый позвонил и сообщил. Так бы, где я тебя искала? Ну, ясно всё теперь. — Цыганка тоже твоих рук дело? — Какая цыганка? — Удивилась она, похоже, по-настоящему да так, что мне даже стало страшно. — Не притворяйся, ты специально актрису наняла, чтоб она цыганкой оделась и меня уговорила вернуться. Если бы не она, то ноги моей тут не было бы. — Я никого не нанимала, и тем более, чтоб цыганку сыграть, — голос у неё был настороженный, на грани зла. — Женя, с кем ты разговаривала вообще? Пытаюсь встать, но она кладёт руку мне на грудь, не позволяя даже сесть. — Рассказывай про цыганку. Евгения. Больше я ничего не смогла сказать. Просто замолчала и всё. Даже под страхом нового избиения я не смогла выдать из себя ни слова. Разозлившись, Волкова вышла из комнаты, заперев меня. Ну хоть не тронула. Потом был психотерапевт. Я молчала, и он тоже. Я смотрела на время и ждала, когда же пройдёт этот час. — Женя, — сказала Борис Тарасович. — Тебе всё равно надо начать говорить. Хочешь ты того или нет. — Вы говно, а не психотерапевт, — ответила ему я. — Ну, хоть что-то, — кивнул он. — Что ещё скажешь? — Почему со мной сидит ещё и она? — Указываю головой на Волкову. Она впервые за всё время сидела со мной в кабинете. — Потому что я хочу поговорить с вами двумя. Женя, что ты можешь сказать о своей матери? — Специально её сюда посадили, чтоб правду не сказала? Не могу я о ней ничего хорошего сказать. Она убийца. Она насильница. Я её презираю. — Напомнить, что тебе понравилось? — Ухмыляется она. — Даже очень. Краснею, испепеляя её гневным взглядом. Надеюсь, она сам процесс не будет описывать? — Прекрати. — Что? — Я не хотела этого. — Да? — Она встала и стала угрожающе нависать надо мной. — Значит, я сделаю это ещё раз и буду каждый раз это делать, когда ты будешь утверждать, что тебе не нравилось. — Александра Денисовна, я попрошу вас всё же сесть, — осторожно сказал психотерапевт. Волкова села, но продолжила смотреть на меня, а я на неё. Мы словно играли в гляделки. Кто кого первый испепелит взглядом. — Александра Денисовна, а вы что хорошее можете сказать о Жене? — А что хорошего? — Она повернулась к нему. — Это моя дочь, и, конечно, я на постоянной основе жалею, что родила её. — Удивительно, но не задело абсолютно никак. — Да и настолько она жалкая, что любить её просто не за что. Борис Тарасович поджал губы. — Так, а… — Я не хочу продолжать этот разговор, — смотрю на него. — Вы же сами видите, что между нами натянутые отношения. Вы никак не помогаете. Но зато вы обвинили меня в том, что я сама виновата, что меня пырнули ножом. Я чуть не умерла. — Не умерла бы, — подала голос Волкова. — Прям так уверенно говоришь! А ничего, что ты нож вытащила? Сократив тем самым мою выживаемость. Волкова вздохнула и покачала головой. — Была бы ты адекватной, то я и на телевиденье не пошла бы. Не стала бы искать помощь у других. Так может дело в тебе? Может, стоит ко мне начать хорошо относиться? Может, от хорошего к себе отношения я и вести себя буду хорошо? — Ладно, давайте поговорим о вашем муже. Жень, ты как относишься к своему отчиму? — Средне. Он вроде и не плохой, но и не хороший. — Ты ревнуешь его к матери? — Иногда. Меня бесит вообще, что она с мужиками имеет какие-либо связи. Я хочу, чтоб она вспомнила, что у неё есть я. — Мелкая эгоистка, — прошипела Волкова. — Она постоянно водила домой мужиков. На меня ей было всё равно. — Мне не всё равно на тебя, — Волкова посмотрела на меня спокойным взглядом. — Если бы мне было всё равно, я бы тебя не вернула. Не вызвала бы тогда «скорую». И да, домой я не водила больше мужиков. Да что ж так время медленно идёт? Побыстрее бы, час уже прошёл. — Женя, хватит смотреть на часы, — сказал психотерапевт. — Ладно, давайте так, Женя, что ты хочешь от своей матери? — Любви и ласки хочу, — сразу отвечаю. — И чтоб перестала меня бить. — Александра Денисовна? — Мне нужно полное её послушание, и чтоб она раз и навсегда перестала совершать побеги. — Я не понимаю, в чём проблема, меня отпустить? Чтоб я жила отдельно. Я уже жила так, могу спокойно выжить. — Мне всё же спокойней, когда ты всегда под рукой, — сквозь зубы ответила Волкова. — А почему? — Спросил Борис Тарасович. — Да потому что ей обязательно надо будет меня ударить! Она любит тушить об меня сигареты. Любит принижать и унижать. Я под таким прессом постоянно. — Хм, Александра Денисовна, вы можете прямо сейчас обнять Женю? — Что?! — Хором сказали мы. — Зачем? — Насторожилась Волкова, и, судя по её лицу, что-то тут идёт не по плану. Неужели Борис Тарасович включил в себе психотерапевта? — Женя явно дала понять, что будет послушной, если вы будете давать ей любовь и ласку. Обнимите. Волкова секунду мрачно смотрела на психотерапевта и, встав, подошла ко мне. Я вся сжалась, она так угрожающе нависала надо мной, словно готова меня убить. — Давай, — сказала она, схватив меня за руку и рывком заставив встать. Тут же оказываюсь в её объятиях. — Отпусти, — пытаюсь вырваться, но она крепко держит, а я начинаю плакать. — Женя, — зовёт меня психотерапевт. — Почему ты плачешь? Александра Денисовна, вы знаете, почему Женя плачет? — Да, — отвечает она. — Прекрасно знаю. Мы так стояли весьма долго. Я уже и не вырывалась, а она не отпускала. Тяжело дышу, уткнувшись ей в плечо. Хочу, чтоб она уже отпустила меня. Просто хочу забиться в тёмный угол и больше из него не выбираться. Я не помню, когда она меня отпустила. Просто оказалась вдруг сидящая в коридоре. Она ещё долго сидела в кабинете психотерапевта, а после вышла. — Поехали домой, — сказала она ровным голосом, положив руку мне на голову. Всю дорогу домой мы молчали. Дома тоже молчали. Даже когда отчим попытался начать разговор, то тут же замолчал. — Что такого там произошло, что вы обе такие молчаливые? Я уже собралась идти к себе в комнату, как Волкова ко мне подошла, я даже вздрогнула и вся сжалась, а она обняла меня. Если ей так сказал психотерапевт, то я уже чувствую, что пока она держится, то потом не выдержит, и мне такое будет. Уже проходили, когда она сдерживалась. Ещё самое отвратное, что у меня от таких объятий начинают наворачиваться слёзы. — Дай я пойду, — голос дрогнул. Она выпустила меня и, не глядя ни на кого, я поспешила к себе. Я сидела на кровати и обнимала себя за колени. Я вообще не понимаю себя. Даже если она и не сорвётся, то я всё равно не смогу жить в таком мире. Я слишком привыкла к ужасам своей жизни. — Жень, — дёргаю головой при виде Сергея. Отчим, поколебавшись секунду, решительно вошёл в комнату и сел на мою кровать. — Что произошло? — Ничего. — Не то что я не рад, что вы не скандалите и не дерётесь, просто интересно, что же вам такое там сказали. И что же будет дальше? — Спроси лучше у неё. — Всё равно я тебе хочу кое-что сказать, — он посмотрел на дверь, словно боялся, что Волкова нас подслушивать будет. — Её отношения к тебе всё равно поменялось. Стало лучше. — Лучше?! — Да. Я же помню, как всё было, когда ты была маленькой. — И я помню, — вздыхаю. У меня даже передние зубы заныли, сложно забыть, как она одним ударом выбила мне зубы. — И мои молочные зубы тоже помнят. Когда появились коренные зубы, она уже прям по зубам меня не била, видимо, не хотела потом тратиться на протезы. — Как по мне, она поменялась, с твоего того долгого побега. — Ты её любишь? — Смотрю на отчима, а он даже в лице не поменялся. — Да. Всегда любил. Она тебя любит. Не любила бы, так не контролировала бы тебя тот год. — Сергей, она тебя подослала? — Сам пришёл. — Ту передачу показали по телеку? — Нет. — Что? — Я даже села. — Погоди, прямой эфир. — Нет, — он виновато улыбнулся. — Вы думали, что прямой. На деле нет. — То есть момент убийства Лаврова никого не смутил? — А это даже не засняли, сбой электричества был, и камеры вырубило. — Почему никто не вызвал ментов с моим ножевым? — Потому что твоя мать. — Тебе ничего не было за мой побег? — Нет. — Сергей, а как она реагировала на мои побеги? — Она же не любит показывать эмоции. Но когда тебя тогда избили и бросили в канаве, она выкурила подряд две пачки сигарет. И ей едва ли не каждый час докладывали по поводу где ты, что с тобой и прочее. Даже когда ты в психушку попала, она пристроила, находясь в СИЗО, туда своего человека, чтоб тебя проконтролировали и ничего не сделали. Если она не говорит тебе прямым текстом, что любит тебя, это не значит, что она тебя ненавидит. — Она мне прямым текстом сказала, что ненавидит меня, — возмущаюсь. — Ты её не знаешь, что ли? — Отмахнулся отчим. — Она может и мне сказать, что я говно, но это не значит, что она меня таким считает. — Она тебя так называет? — Никогда не слышала. — Ну, — протянул он, краснея. — Иногда. Жень, она может говорить всё, что угодно, но её действия все говорят о том, что ей не всё равно на тебя. — Насилие в семье? Он сморщился, явно обдумывая ответ. Прикусив губу, стал качать головой, мне даже кажется, я слышала, как работает его мозг. — Ну, как умеет, так и общается. — Но её саму не били. Он стал хлопать себя по коленям, мучительно думая. Мне его даже жалко стало. — Ладно, — он встал. — Пойду поговорю с Сашей. — Он бросил на меня взгляд. — Какие вы все женщины сложные, не могу. Сказал не зло, и я даже улыбнулась, а он вышел, прикрыв за собой дверь. Вздыхаю, бросив взгляд на окно. Всё же эта решётка прям бесит. Может, гадалка имела в виду Сергея? А может, вообще левого человека.