Сплин

Избавьте меня ради Бога от этого чувства, которое мы называем тревога

Сентябрь пролетел незаметно. Погода все еще радовала тем, что дождя не было. Я окунулся в рутину учебы. Если кто-то решит спросить что я делал вчера, то я вряд-ли отвечу. Я словно смотрел, как другой Дима проживал весь этот месяц. В голове нет ни единого воспоминания кроме того вечера. Совершенно ни одного события, чтобы зацепиться и плавать на поверхности. Дома тема поступления больше не затрагивалась. Отчим уехал на две недели по работе. Я жил вполне спокойно и безвылазно. Стоит сказать, что я решился на то, чтобы положить на стол незавершенный скетчбук, открыть его и взять в руки карандаш. Я просидел без движения над белым листом минут пять, а потом обреченно кинул его под книги на полке, чтобы не видеть. В голове было пусто, у меня не было идей для того, чтобы что-то нарисовать. Позже я просидел около получаса, рассматривая старые альбомы. Я любил рисовать и я считал, что я лучше всех по ИЗО в классе. И я был лучшим! Меня хвалили. А с класса пятого у меня появились скетчбуки, я в них утонул в то время. Решил, дурак, что буду художником. По утрам в школе веселых лиц все меньше. Люда иногда поглядывает на мои руки. Мне не по себе от ее заботы. Возможно, ей надо на кого-нибудь переключится, быть полезной или нужной. Да, я ищу всему названия. Знала бы она, то обиделась на меня, а я не могу по-другому, понимаете? Мне сложно жить, сложно спокойно спать, зная, что за меня так искренне болеют душой. Дать определение, обозвать, упростить, чтобы легче дышалось. У всех есть выгода. Ее выгода — не остаться в одиночестве, сделать себя важной для кого-нибудь, помочь и почувствовать облегчение от спасенной жизни. У Люды были свои подруги, а я был один. Мне не доставляло это проблем, у меня просили списать, звали пару раз на день рождения — мне хватало, честно. Брат у нее учился в одиннадцатом. Его избили одноклассники, мама пошла разбираться кто и зачем это сделал, а после этого ему выбили зубы. Зубы… Передергиваюсь, кривясь от боли, которая так ярко и ясно всплывает в голове, хотя меня никто не бил. В общем, Вова задолжал тогда, играя в карты, а денег у него столько не было. Он повесился в сарае. У Люды тогда начались проблемы со здоровьем, она была похожа на труп. Когда люди такие, то с ними никто не хочет разговаривать, никто не хочет общаться. Все думают, что это неудобно, что неловко и не комфортно — подходить и пытаться поддержать. Потому что от человека веет болью и страданиями. Сам все переживет, а потом можно начинать общаться. Чтобы никому не было больно, чтобы снова смеяться с дурацких шуток и говорить о мелочах. Я не знаю, может эта схема и рабочая. Рабочая где-то не здесь. У нее началось РПП, это сейчас она еще не такая худая, как года два назад. Она с ростом метр семьдесят три весила пятьдесят два килограмма. Завтра организуют дискотеку. Люда уговаривает меня идти. Она дошла до описания как будет веселится, и что, возможно, она принесет вино — паленное и дешевое, но я сдался. Интересно, а новенький пойдет? Нет, неинтересно. Интересно. Наше общение с Сашей продвинулось до уровня, когда при входе в класс мы с ним здороваемся. Больше никаких разговоров, даже случайных. После того, как мы встретились в классе и он поздоровался, и просто сел, и… Я ожидал другого. Я не знаю чего именно, но какой-то теплоты. Возможно, Люда меня разбаловала своей гиперактивностью, и поэтому в отношении к Саше я почувствовал разочарование. Я стараюсь не смотреть в его сторону, не слышать, что он говорит. Притвориться, что проблемы нет и проблемы не будет. Этот метод является самообманом, но мне он сейчас необходим. Я стараюсь быть лучше себя прежнего. Зависть съедает. «Тебе надо быть лучше.» Я старался. Старался заглушить в себе семилетнего обиженного мальчика. Пока выходит из рук вон плохо. Мы с Людой сидим за партой. Еще два урока и домой. Это становится зависимостью — смотреть на часы и отсчитывать минуты. Не могу по-другому. В голове цифры, желание быстрее прожить этот день. Люда сначала сосредоточенно смотрит на свою руку, а потом берет мою правую и начинает водить пальцем. — И что это ты придумала? — Я в ютубе одну гадалку смотрю. Щас я тебе нагадаю о судьбе-матушки, — говорит она, хихикая. — Может нагадаешь мне побольше денег и мозгов? Желательно новые, а то я чувствую, что эти изрядно износились, — говорю с подозрением. — Боюсь, что гадалка с ютуба не настолько всемогущая. Еще пять минут и начнется следующий урок. Наблюдаю, как Люда притягивает мою руку и разглядывает. Брови смешно хмурятся, она начинает что-то бормотать самой себе. Осматриваю класс: за соседней партой сидит Саша, на других партах пусто, только староста Катя смотрит в телефон так, как будто взламывает сайт правительства. Лицо у нее такое сосредоточенное, будто ей физически плохо. Мимо проходит Оля, заслоняя мне обзор, а потом подсаживается к Саше. Она с ним здоровается, а потом кладет руку и плечо и наклоняется к уху. В голову неуместно лезет воспоминание, что где-то в том месте у него находится родинка. И под глазом, и на щеке, и на подбородке… — …будет круто. Еще тут типа у тебя четверо детей, а к тридцати у тебя будет импотенция. Хотя нет, отсохнет член. — Говорит Люда, сверля мой затылок. — Ты меня слушаешь? А то я больше не буду тратить на тебя свои силы экстрасенса. — Нет, что ты сказала? — Поворачиваюсь к ней виновато. — Я сказала… — Завтра?! — Запищала Оля. — Вот дурная. — Зло шиплю. Я весь вздрагиваю от испуга. Это самые неприятные ощущения. Тем более, когда на нас орет физрук или ОБЖешник, то всем вокруг в жопе колит надо мной поржать. Мои нервы ни к черту. Поворачиваюсь, гневно прожигая глазами Олю. Хотел было обругать ее, но меня опередили. — Ты с хера орешь? Сбавь тон. — Саша впервые у меня на глазах становится раздражительным. — Так круто же, надо всем сказать, — щебечет Оля. Люда молчит, держа в руке мою ладонь. Я смотрю на нее, она смотрит на Олю. — Ну так и что ты там говорила, — пытаюсь продолжить я. — Не надо всем говорить, — пытается унять ее Саша. Он еще не знает, что у Оли вода в жопе не держится. Что бы он не сказал, а на завтра уже все всё будут знать. — Слушьте, Дим, Люд! — Орет Оля. — Отвали, — говорю я. Не понимаю, где у человека гордость, когда с ней так разговаривают, а она еще больше прилепляется. В механике с трением есть такое. Сначала не понимал, а теперь, кажется, ясно. Если стоит огромный ящик на поверхности, и мы его толкаем в пол силы, то и сопротивляется он в пол силы. Начни мы пихать его во всю силу, что в нас есть, то он будет с такой же силой сопротивляться. Вот и Оля так же. Надо трактором пихнуть, чтобы она отъебалась. — У нашего Сашеньки завтра день рождение, — говорит Оля, растягивая каждое слово. Сашенька передергивается, и шепчет какое-то ругательство. Меня от «Сашеньки» тоже дергает. Люда молчит, сжимая мою руку. Рука начинает потеть, но я пока молчу — не хочу отвлекаться от шоу. — Ну, — отмираю я, лишь бы сказать что-нибудь. — Круто. Я отворачиваюсь. Слышу, как он громко вздыхает и просит Олю сесть на свое место. — Так завтра ты обязан прийти! — Восклицает она, — И проставишься за одно, че дома чахнуть, а? — Никуда я не пойду, — цедит сквозь зубы Саша. — Я не праздную. — В смысле не празднуешь? Ты что?! — Восклицает она. При удивлении ее брови поднимаются так высоко, что могли бы коснуться волос. — Ничего. Свали пожалуйста, дай мне дочитать. — Не придешь, всему классу расскажу и мы придем к тебе в гости, — улыбается Оля. — Да пожалуйста! — Ты не понял, Саш. Ты придешь завтра, — тыкает она пальцев ему в грудь, — это моя хотелка. Его глаза. О, я думал, что они мертвые. В них сейчас столько желания сломать ей палец, что даже мне не по себе. — Оль, че ты к человеку пристала, — говорит Люда, чуть севшим голосом. — Да как же?! Он новенький, новый член нашей маленькой семьи. А мы любим праздники, да? «Да» остается без ответа. Саша встает и молча выходит из класса. Замечаю, что у него дергается рука. Лицо все такое же бесстрастное. Оля тоже выходит из класса, но идет в другую сторону — слышно по звуку каблуков. Она его вывела из себя! Я восхищенно смотрю на Люду. — Че с тобой? — Она его довела, — шепчу ей на ухо. — Нихера же себе, Люда. У нее вытягивается лицо, после она быстро смотрит на дверь, но там никого нет. Долго смотрит, а потом улыбается и медленно поворачивается ко мне. — Думаешь, он придет? — Вряд-ли ее угрозы так подействует, — замечаю я, — но склоняюсь к тому, что придет. Не, она перегибает же! Какую хуйню несла, мне аж плохо стало. Как будто своими словами она воздух портит. — Мда, сельская дискотека… Такое событие ни один буржуй не пропустит, — давится Люда.

***

Я стою у зеркало через чур долго, пытаясь уложить мокрые волосы. Они у меня не длинные, но меня так бесит как они топорщатся на затылке. И на верху. И он перекошенной во все стороны челки у меня ощущение, что мой лоб выглядит уродски. И вообще я выгляжу уродом. Как будто меня каждый день не видят, чтоб я сейчас так парился. Дурак, но ощущение праздника так хочется! Внутри все бухает, я нервничаю. Люди. Там же будет куча народа, которые будут смотреть, оценивать. Я переживаю от таких скоплений. Какой я нервный, просто пиздец! Расслабь булки, Дим! Умоляю! Выдыхаю, поднимая и опуская руки. Вверх вниз. Смотрю на время. Начало через пять минут! Я еще не одет! Я еще сильнее начинаю парится, отчего у меня подрагивают руки. Ненавижу то, как реагирую. Телефон трещит от уведомлений. Открываю и не удивляюсь тому, что напротив чата с Людой количество присланных переваливает за тридцать. Глаза на меня смотрят такие вымученные, что в них мне самому неприятно смотреть. Накидываю ветровку, одновременно строча Люде, что я вышел. Когда выхожу вижу, что она меня не дождалась и идет медленно в мою сторону дома. Вместо объятий выслушиваю о том, что медленнее меня нет ни одного млекопитающего, и я в конец охренел, что заставил девушку ждать. — Ну пиздец красавец, а! Свой парадный выходной надел. — Говорит Люда, оттягивая ветровку, открывая черную футболку с рисунком Рика. — Ой, уймись! — Я убираю ее руки от себя и укутываюсь. Мы медленно идем в сторону школы. Я шаркаю специально пару раз об асфальт, проверяя я ли это вообще иду. На улице пасмурно: небо серое, вымученное. На дереве у поворота скопилась стая ворон. — И джинсики черные, ну ваще, — глаза у Люды светятся, говорит с придыханием. У нее подведены черным карандашом глаза, губы накрашены темной помадой. Одета она слишком красиво для места, куда мы направляемся. На ней черная длинная юбка и бархатная красная рубашка. На ногах все те же кеды, отчего образ тушуется. — У тебя тоже зачетный прикид, — говорю я, проверяя ткань рубашки на ощупь. Она под пальцами довольно приятная и мягкая. — Тц! Тетка передала, а мне выносить некуда. — А тут событие, — многозначительно протягиваю, — ну да, как новорожденное, оно должно первым делом увидеть всю унылость низкопробной музыки. — Шшш… — И подрагивание, которое называют танцами… — Дима! — И потный душный зал, с облупленной сценой. — Да харэ! — Где сцена покрашена рыжей краской, и шторы уже не стираны несколько лет, а еще… — Ты говоришь уже как Саша. Я затыкаюсь. Люда начинает ржать. — Я знаю как тебя заткнуть! — Харэ! И он так не говорит. — А вот нихера, — говорит она, подскакивая на ступеньках крыльца школы, — я теперь буду пользоваться твоим уязвимым местом, епта! Она заходит первой. Возле дверей ее ждет та самая девочка. Она мне говорила имя подруги, но я забыл. На вид она небольшого роста, пухленькая, с миловидным лицом. Глаза на лице кукольные. Люда забывает о моем присутствии и уходит вместе с ней. Меня благополучно кидают. Я оглядываюсь, не находя себе место в вечерней школе. В зале душно и пахнет потом. Актовый зал наполовину пуст — у выхода нет людей, почти все столпились у сцены где играет музыка с колонок. Играет попса нулевых. Стоит сказать, что колонки неплохие — музыка бьет по ушам, звуча где-то в горле. В голове начинает пульсировать. Подхожу к сцене непонятно кого ища — кроме Люды у меня нет близких друзей. Рябит от движений и разноцветных одежд. Все это похоже на помешательство. Для того, чтобы я был таким же неадекватным мне нужна Люда, без этого такое зрелище кажется чуть ли не смешным. Мне бы словить общую волну и забыться. Но я ее не ловлю. Сажусь на край сцены, подперев щеку рукой. Вижу как заходит в зал Люда и утаскивает за руку свою подругу в центр толкучки. Мне становится жарко после того, как сменяется третья песня. Все начинают прыгать под «Крошка моя» и улюлюкать. Какие-то пацаны у стенки начинают шутливо драться. Я подхожу к окну, у которого сломана ручка. Открываю, несильно потянув на себя и сажусь, спиной опираясь на стекло. Ко мне подходит пара человек, подышать свежим воздухом, что-то говорят друг другу, но я не слушаю. Знаю, пафосно прозвучит, но я чувствую себя в толпе одиноким. Не хочется обратно в комнату, не хочется ни домой, ни куда- либо еще. Смотрю бездумно на ближайшую парочку, что обнимаются, когда все вокруг толкаются и дрыгаются. Некий остров умиротворенности. Как можно под такую музыку, мерно покачиваясь, обниматься? Становится паршиво и мерзко, поэтому отвожу взгляд. У меня не было такого. И не будет. Все это за гранью реальности. Это, блять, как мечтать сквозь стены проходить. Мы не в американском сериале. Подхожу к Люде, толкая по необходимости людей на пути. — Так ты брала вино? — спрашиваю, не помня был у нее рюкзак или нет. — А? — не слышит она. Я повторяю громче. — Нет, но я дала деньги Денису. Он уже должен был вернуться. Мы выходим из зала. К своему стыду я все еще не могу вспомнить имя этой девочки. Она мило интересуется у меня как настроение, я ей отвечаю. Дальше идем молча до кабинета литературы. — И че не зовешь? — Спрашивает Люда, видя, что Денис уже вернулся. Они с Вовой стоят, гремя стеклом в рюкзаке и о чем-то ржут. — О, ты этого притащила, — говорит Вова, на что я морщусь. — Ты же умник, тебе пить нельзя. — Можно ему все, давай мне мою часть, — говорит Люда. Денис вытаскивает три бутылки пива. — Я же вино просила, вы че?! Звучат каблуки где-то в коридоре. Мы застываем и прислушиваемся. Каблуки утихают. — А не было. Завали и пей. Разве есть разница? — Говорит Вова, сам открывая банку и присасываясь к горлышку. В кабинет бесшумно входит еще один человек. Ошарашено смотрю на Сашу, которого кроме меня пока никто не заметил. Стоит в дверном проеме. Весь в черной одежде, видимо в честь праздника. Удивленно поднимаю брови, на что Люда, следя за моим взглядом, тоже поворачивается. — Привет, — говорит он, — может дадите пару глотков? Люда дает ему бутылку, тот открывает ее стуком об парту и делает пару глотков. Потом отдает бутылку Люде, благодарит и уходит. Как будто его и не было, ни улик, ни следов. Только открытая бутылка, стоящая на парте. — Блин, — шепчет Люда себе под нос и на носочках выбегает из класса. — Саша, с днем рожденья! Совсем забыла! В ответ Саша кричит ей «спасибо» и, мне кажется, что он в этот момент улыбается. Люда возвращается к нам с легкой улыбкой. — А че, у него сегодня дэрэ? — Спрашивает Вова. — Нет. — Да че ты выебываешься? Рил? И скок ему? — Не унимается он. — Тридцать стукнуло. — Говорит Люда, а потом, взяв бутылки, выходит из класса. Подружка, смекнув, забирает у нее бутылки и прячет в свой рюкзак. Я его только заметил. Розовый, со стразами. Выхожу вместе с ними. В спину Вова материт Люду, но беззлобно, а скорее так, чтобы Денис еще больше начал его уважать за находчивость. Мы идем на лестницу, которая дальше всего и по ней никто не ходит. Я забираю бутылку Саши. Отпиваю, а потом располагаюсь на полу, вытягивая ноги и упираясь спиной в стену. — А ты знаешь, — говорит мне подружка Люды, — что сейчас был непрямой поцелуй. — Где? — спрашиваю я. — Ну вы с Сашей пили с одной бутылки. — Знаешь, я тебя еще больше люблю! — Говорит Люда, хихикая и улыбаясь все больше и больше. Девочка тушуется, а я мысленно сворачиваю Люде палец. — Че с лицом Дим? Дуться хватит, а то я не перестану доебывать тебя новеньким. Ты так реагируешь, что реально кажется, как будто ты к нему неровно дышишь! — Она в удивлении прикрывает рот. Гримасничает. Встаю, допивая остатки пива и ухожу на улицу. Они так-то тоже поцеловались — с одной бутылки хлебали. Но думаю, их это так не заденет. Люда мне в след говорит пару фраз, которые ей кажутся смешными. А мне как-то не особо смешно. Иду по коридору с бутылкой, забыв, что в школе дежурные учителя. Не знаю куда ее деть, поэтому как дурак обнимаю, пытаясь спрятать ее в руках. Выхожу из школы незамеченным. Домой идти не хочется. Оставаться в школе тоже. На улице ветер дует в лицо. Пару минут стою, дыша свежим холодным воздухом. Ворон на том дереве уже нет. Медленно шаркаю вдоль школы, смотря на увядающие клумбы с геранями. И чего ради их садят? Иду к небольшому скверу за школой. Там лет десять назад насадили кустов сирени и яблонь, поставили лавочки. Как только повернул за угол я застыл. Смотрю и хлопаю глазами. Воля случая, да? Я не думал, что Саша здесь сидит. А он сидел, да еще так, как будто в этом мире только он один. Он вытянул ноги, руки расслабленно лежат на коленях, голова опрокинута к небу. Глаза закрыты. Не знаю что мне делать. Уйти? Остаться? Сесть на соседнюю и сделать вид, что не заметил? Сесть рядом? В какой-то момент мозг отключается, когда я слышу его бормотание. Думаю, что он меня заметил и что-то говорит. Подхожу к нему. Чувствую, что весь напряжен, хотя этому нет повода. Так всегда, когда я не знаю чем кончится. Глупо, да. Мы не можем в любом случае предугадать будущее, так зачем вообще парится? Никто не может, даже самая мощная машина. Демон Лапласа. Я читал о нем. Смотрел. Существо, которое может определить нахождение любой частицы, которое знает будущее. Вот кому не надо париться. А может от знания наоборот еще больше сложностей и от этого больше тревожности. Не думал об этом. Да, я бы не выдержал, у меня бы потекло из ушей. Я бы не смог. Но главное — я сейчас не могу. Я еле шагаю вперед, ругая себя за слабость. Но Саша говорит не мне. Я ошарашено всматриваюсь в его бледное лицо и шевелящиеся губы. Замечаю у него наушники, картинка складывается. Он поет. — Тает под огнём пулемёта Должен же растаять хоть кто-то… — Скоро рассвет, выхода нет… Я понимаю, что стою слишком близко. Видимо, он почувствовал это и открыл глаза. Я начинаю улыбаться, смотря на него. Он же отводит глаза вбок, проверяя один ли я, а потом закрывает глаза. Как доверительно. Сажусь рядом. Опять. Не знаю что именно я должен бы сделать. Уйти? Нет, правда. Почему в некоторых ситуациях не даются инструкции? Почему каждый мой шаг меняет дальнейшее? Если в это вдумываться, то становится страшно от ответственности, пусть это и максимально глупо. Он сидит с закрытыми глазами, но наушники так и не снял. Замечаю, что не чувствую себя лишним. Да, не уверен в том, что поступил правильно. Но не лишний. Сажусь в такую же позу как и он и заставляю себя расслабиться. Делаю вдох-выдох. Плечи все еще напряжены. Не могу ничего поделать. Саша снимает правый наушник и протягивает его мне. Смотрю тупо на его руку. — Не хочешь? — Что не хочу? — В голове пусто и заторможено. — Слушать музыку. Беру и понимаю, что провод слишком короткий. Сажусь ближе, утыкаясь в его плечо своим. Вставляю в ухо и мы сидим так минут пятнадцать. А может и больше — я не ощущал время. Сменился Сплин, начала петь Земфира, потом заиграл Цой, Агата Кристи. После душного зала и битов, эта музыка казалась такой правильной. Такой очищающей — как родниковая вода. В голове опустело. Одним ухом я слушал голос, другим шум ветра. Думаю, что со стороны выглядим мило. Мило, блять! Сука, в голове все еще неуместные думы о американских сериалах. Такие мысли меня обманывают. Я знаю, я все знаю. Не бывает такого. Как только он узнает, что я гей, то не будет так закрывать глаза. Не будет сидеть так близко. Потому что здесь нормы правильности задержались на совковом этапе. Нет никакого понимания, лишь жизнь по установленным правилам. Отец добытчик, мать хозяйка. Мальчик любит девочку, мальчик девочку приглашает на медляк, мальчик с девочкой трахается. Он убирает наушники, выключает телефон. — Надоело, — объясняет он, а я от него отсаживаюсь. Пригретое плечо начинает остывать и вскоре я вздрагиваю от мурашек. Какое-то время мы молчим. Прокручиваю в голове фразу, которая вертится и вертится. А ведь она одна единственная. По-другому не переформулировать. Черт, я опять нервничаю. Я опять, сука, нашел повод потревожиться.Я сжимаю правую руку, а потом все же выдавливаю из себя: — С днем рождения, кстати. — А, да. Спасибо, — говорит он. Понимаю, что он в этом не нуждался. — Ты не празднуешь? — Как тупо! Конечно, нет. Он же вчера говорил! — Давно не праздновал. И не с кем мне. — Говорит он, на что я замолкаю. — Можно со мной, — говорю я, начиная охреневать от собственной наглости. Я никогда не был таким отчаянным. Я вообще был никаким, если честно. Саша улыбается, поворачивается ко мне и скользит взглядом по лицу. — Шутка! — Выпаливаю я. — Можно и не со мной. Это я так сказал, просто… Саша открывает рот, намереваясь что-то мне сказать. Он уже не улыбается. Его улыбки такие мгновенные, что кожей ощущается как сильно он себя контролирует в каждом действие. Все уходит в момент, когда мой телефон раздается в звонке. — Дима-а-а, — на распев протягивает Люда. Запыхавшаяся и уставшая. — Ты че, чушка подзаборная, домой ушел? — Да, — говорю я. — Скучно и ты меня кинула. — Утю-тю! — Мерзко говорит Люда. Наверняка изо рта летят слюни, — думаю я и улыбаюсь. — Ну и пожалуйста. — Это все? — Э, а кто меня до дома проводит? — Не унимается она. На фоне громко говорят и дергают ее. Она наполовину не слушает меня, да и не волнует ее — кто проводит. Лишь бы доебаться. — Сама ножками, — говорю я. — С девочками дойдешь, а? — Не дойду. — Если сильно страшно, то позвони и я выйду проводить. — Говорю, покусывая губу. Конечно, не хотелось бы. Да и я не дома — странно будет выходить из-за угла школы, когда домой мне идти совсем в другую сторону. — Да не надо. Все споки- ноки, Димочка, пусть тебе приснится новенький, чтобы там все красочно и с разрядкой. — Говорит Люда и сбрасывает трубку. Уши обжигает. Я не успеваю ответить. Он же не слышал? Не могу посмотреть на него, когда такое она сказала прямо сейчас. Я даже разозлиться не могу! Начинаю пальцами мусолить чехол — то вытаскивая телефон из него, то обратно вставляя. Выходит с неприятным хлопком, но я не могу перестать. — Вы встречаетесь? — Как из воды доносится до меня вопрос. — Не-а, мы друзья. — Говорю чуть ли не шепотом, потому что голос куда-то затерялся. Спрятался стыдливо в грудной клетке. Он мычит в ответ. Мимо нас проходят школьники с дискотеки. Не смотрю на них, хотя знаю, что они всматриваются в нас. Этакое любопытство. Высматривают, чтобы посудачить о ком-нибудь, ведь жить в поселке равноценно жизни в зоопарке. — Меня даже мама не поздравила. Думаешь, это плохо? Я начинаю нервничать. Нога начинает дергаться. — А тебя это обижает? — Я еще не понял. Я даже не рассматривал вариант, что она меня поздравит. — Говорит он, кусая губу. — Ты не должен был выслушивать это. — Что именно? В этом нет ничего такого. Он громко вздыхает, а потом поворачивается ко мне и так же неожиданно отворачивается обратно. — Ладно, тогда можно я еще присяду на уши? — Я киваю, но он не смотрит, — Я чувствую себя здесь белой вороной. Нет, правда. И зачем Оля до меня доебалась? Зачем я вообще сижу здесь, хотя мог бы лежать дома на кровати, смотреть сериал. Я такой иногда дурак, так странно поступаю, что самому не верится. Хотя выгляжу вполне расчетливым. — Ты и есть такой, просто сам себя критикуешь. — Да-да. Я живу сам с собой уже восемнадцать лет и знаю какой я. Разве расчетливо сбежать от всего в дыру на последнем году школы? Разве я не мог потерпеть до конца и уже правда свалить? Все. — Говорит он, делая глубокий выдох, — Не надо отвечать, мне все равно не понравится, что ты скажешь. Я молчу, как мне было велено. Саша проводит пару раз по коротким волосам, а потом расслабляется. Он действует мне на нервы своим уходом в себя. — А может зайдешь ко мне? — Говорит он, отчего я выпадаю в осадок. — Ну, звучит неприлично, — он улыбается, что придает его фразе еще большую странность, — но у меня есть торт и чай. Бабушка у меня спекла. — Или все-таки ты? — Спрашиваю я. — Булочки ты пек. Он ничего не отвечает.

***

Я начинаю мерзнуть, когда мы подходим к его дому и уже жду, когда меня впустят в тепло. Меня пробирает предвкушение, но так же я чувствую вину. Мне стало стыдно, что он ко мне так по-хорошему относится. Начало выворачивать, когда мы зашли во двор. Я встал под ивой. Моей головы касались наполовину облетевшие ветки. Саша заметил, что я за ним не иду и остановился. Смотрит на меня в немом вопросе, а я не могу сказать, что на меня накатило. Мне очень хочется извиниться. — Прости, — говорю я, а к горлу подступает ком. Блять, блять, блять! — Ты чего? Не хочешь заходить? Я мотаю головой, все еще борясь с собой. В животе все свернулось в ком. Кишки свернуло в клубок, да такой, что вот-вот и я разлечусь на атомы. Я не готов зайти к нему домой. — Брезгуешь? Думаешь, что у меня дом дурку напоминает? — Он криво улыбается и смотрит мне в глаза.— Можешь идти, я не настаиваю, — Говорит он, не двигаясь с места. — Да я без задней мысли. Не брезгую, чушь не неси. Он смотрит на меня с подозрением. Конечно, я и сам себя не понимаю. Должен объясниться почему просил прощения, но не могу. Саша тихо открывает дверь в дом. На веранде мы оставляем обувь. Замечаю, что его обуви здесь почти нет. Мы заходим на кухню, он включает свет. Все убрано. На столе ничего нет, а на нижнем шкафу рядом с плитой стоит тарелка, накрытая сверху полотенцем. Я сажусь за небольшой стол в углу комнаты. Пахнет залежавшимися вещами, пылью и пряным. Запахи смешиваются, мне хочется подышать воздухом. Выйти обратно, пусть даже в холод. Но я удерживаю себя и остаюсь сидеть на месте. Саша сам открывает форточку и ставит чайник. Он молчит, а я не мешаю этой тишине. Начинаю привыкать. Он ставит две кружки чая, нарезает торт со сгущенкой сверху. Смотрю на все это и думаю, что есть мне не хочется. Я проникаюсь этой атмосферой, проникаюсь им, он становится чуточку ближе и роднее во всем этом. Не в белой, выглаженной рубашке, не с каменным лицом. С немного сутулой осанкой, сгорбившись над чаем и грея об кружку руки. — Ты у всех прощения просишь? Только выстроил себе опору, но она упала. Как же сложно говорить что-то честное! Как же сложно признавать свою неполноценность перед кем-то, а не только перед собой. — Нет, мне надо было попросить у тебя. — Я чего-то не знаю? Ты меня не обидел. — Говорит он, отставляя кружку чая. — Я… — Судорожно подбираю в голове слова, но ничего нормального не формулируется. Мысли не успевают обретать форму. Я чувствую страх и вину одновременно. — Я думал о тебе не совсем хорошо. — Наконец у меня выходит. Саша молчит. Смотрит задумчиво уже не на меня, а на стол, разглядывая начинку торта. — А сейчас? — Я не знаю, — говорю честно. Пугаюсь, что сейчас меня могут и побить. — Не знаешь? — Повторяет он, — Что я тебе сделал? — Неправильно я сказал, — начинаю тараторить. Под столом то дергается нога, то перестает. Пальцами щипаю себя за бедро, чтобы не растечься совсем. — Я не плохо о тебе думал. Я не могу плохо думать, когда ничего не знаю. Вот сегодня узнал больше, но это не касается. Это никак не влияет, правда. Я… — Сглатываю. Во рту сладко от торта и сухо. — Я больше завидовал, чем думал. Не поднимаю головы. Как же все так обернулось? Как все так случилось, что я сказал такое человеку в его же доме. Это ощущается так, что я сижу голый перед ним. Совершенно нечем закрыться. — Ты гонишь? — Спрашивает он недоверчиво. Только сейчас поднимаю голову и смотрю на Сашу. И правда не верит. — Ты ебанутый. — Изрекает он, откидываясь на спинку стула. Киваю в ответ. — Скажи пожалуйста, чему мне завидовать? Мне интересно. — Мне пора. — Я встаю и убираю кружку в сторону. Нет, это слишком. Я так не могу, мне надо уйти. Это неспокойная ситуация, исход которой я не могу предсказать. — Ты уходишь? Да погоди ты! — Он хватает меня за руку, когда я почти дохожу до двери. От такой резкости меня тряхнуло. — Я же не сделаю тебе ничего. Мне правда интересно. — Я не могу объяснить. Он смотрит на меня, я на него. Опять тишина. Знаю, что он ждет, но знаю и то, что я не могу. — Я думал... — он замолкает, отпуская мою руку. — И зачем ты тогда ко мне подходил? Какие же вы все непонятные. А потом я ничего не помню. Не помню как я закрыл дверь, как обувался, как выходил из его двора. Помню, что домой я почему-то бежал, хотя бегать я не люблю.