Сплин

Верите нет, но я вообще не страдал. До понедельника не страдал. Старался не страдать. В общем, не верьте. Меня мама отругала, что я поздно пришел, поэтому я если и страдал, то только от собственной участи. О том, что я не заслужил такого отношения, что я самый несчастный. Ну, вы поняли. Были моменты просветления. Пытался в голове придумать ответ Саше, но все сходилось в тупость. Что мне стоило сразу сказать чему я завидую. Ну да, умнее меня, ну да, слишком умнее, что мне ногти грызть хочется. Неужели так сложно? Сказал бы… и что? Что было бы потом? В этом и проблема. Я сам не знаю какой бы исход мне понравился больше. Я опять убегаю. Опять я свалил, заслонил ширму, надел очки, но не розовые, а с пятнами, чтобы реальность не просачивалась вообще. В понедельник мы с ним не поздоровались. Он посмотрел на меня, но ничего не сказал. Я не знаю — дает он мне время или уже вычеркнул из знакомых. Я был у него дома! Я был так близко и что?! Я отгоняю мысли, что я все просрал. Весь вечер мне не сиделось на месте, а ночью я не смог уснуть — составлял вымышленные с ним диалоги. Вторник его не было. Я опять начал грызть ногти, опять получил от Люды толчок под ребра. Ночью диалоги заканчивались тем, что он на меня кричал. Или я вымышленный плакал. В среду Саша тоже не пришел. Я косился на его пустое место и думал. Много о чем думал. Люда со мной почти не разговаривала. Я сам виноват. Я даже не спросил что не так. В четверг он в школе. В четверг он выглядит убитым и невыспавшимся. Дома, когда я прихожу, встречаюсь на пороге с отчимом — вернулся. Отчего-то теряю все равновесие и меня, по приходу в свою комнату, начинает колотить. Люда предлагает прийти к ней, я соглашаюсь. Отпрашиваюсь на ночевку к Люде. Мама, на удивление, с легкостью меня отпускает. Собираю учебники, одевая нейтральную одежду, чтобы в ней же и пойти в школу. Пока иду к ней, думаю, что опять сбегаю. Что я совершенно не умею отстаивать себя. А знаете, что же произошло? Он сильно напился. В последнее время у него очень много заебов в голове, что все ему должны. Что жизнь дерьмо, он царь, а мы холопы- услужники. Я выслушал в тот день (буквально перед его отъездом), что я нахуй никому не нужен без пятерок. А мама сидела рядом и молча глотала слезы. Ненавижу когда она плачет. Сам ненавижу плакать. И я не плакал. Я в такие моменты ощущаю что-то незавершенное. Вроде и поругали, но не избили, а значит что? Что я какой-то пришибленный, но не убитый. И мне хочется самому себя донаказать. Какой пиздец, я чувствую себя ненормальным. Сейчас озвучиваю это у себя в голове и я ведь правда ненормальный. Нормальные так не делают. А как, интересно, они делают? Чтобы сделал на моем месте тот же Саша? Меня прошибает от холода и я ежусь в куртке еще сильнее, зарывая шею в воротник. Нда, но я привык! Не унываю. Видите, гордый! Свалил с высоко поднятой головой до подружки. Люда встречает меня в трусах и майке. Высокий хвостик на затылке, заколотая челка по бокам. Мы проходим по длинному темному коридору в ее комнату. В комнате висят плакаты metal групп еще вовины. Раньше это была его комната, поэтому Люда не сняла их. Небольшой стол, с пристроенными полками, которые тянутся до потолка. На окне подвесные горшки с цветами, подоконник заставлен кактусами. Подхожу к полке, разглядываю корешки книг. Давно я у нее не был в гостях. Стоит серия энциклопедий с 60-х годов, доставшиеся ей от деда. Вряд-ли она их читала. Выглядит это солидно — упадет на голову и сразу труп. Она наскоро надевает шорты, впрыгнув в них. Я ставлю рюкзак возле стены, раздеваюсь до футболки и штанов. Мы идем на кухню пить чай. Я сажусь к стене за стол, она ставит воду в чайник, включает его и уходит. Топает громко. Заходит в ванную, ставит стирку и возвращается. Все это время мы перебросились парой фраз. От тишины в доме возникает чувство ошибочного присутствия. — Тебе какой чай? — Она поочередно достает из навесного шкафчика упаковки, которые имеются в доме. — Зеленый? Малиновый, ягодный, смородиновый? Есть кофе еще. — Давай кофе. Она кладет в одну кружку пакетик с чаем, упаковку которого мне не показывала, а во вторую насыпает ложку кофе. Заливает кипятком, по комнате разносится приятный аромат. — А себе ты что налила? — Слабительное, — говорит она, давя пакетик ложкой. Смотрю на нее немного отупело. Понимаю, что она не прикалывается. — И зачем ты его пьешь? — Мне надо. — Просто отвечает Люда. — А зачем? У тебя снова проблемы с этим? Мама знает? — Так-с, че ты пристал? — Поднимает она на меня взгляд, — Знает, она мне его и покупает. — Но это же неправильно, — пытаюсь вникнуть в происходящее, но у меня не получается. Все становится непонятным. Она врет? — Правильно, неправильно. — Дразнит она меня. Поднимает глаза, встречаясь с моим непониманием и улыбается. — Успокойся, нормально я ем, вот видишь, — она берет в руки конфету из вазы и сует в рот, — ем! — А зачем тогда? — Зачем? Затем, что после голодовки желудок перестает работать. Проще говоря, я теперь срать не могу без него. — А в больницу? — А на больницу пока денег нет. Не парься, они скорее всего пропишут диету и таблетки. А я сладкое люблю. — Но ты желудок угробишь. — Ты пришел мне нотации читать? Закрыли тему, — говорит она, беря вторую конфету. От этой новости становится тоскливо. Это ужасно. Она мучается, но это же не вылечить тем, что я обниму и скажу ей, что все будет хорошо. Во мне есть порыв что-то сделать, но что я могу? Задумываюсь, пью кофе на автомате, не замечая, что он вообще-то без сахара. — Ты, кстати, сделал историю? — Еще во вторник. — Ну ты занудный. Тогда мне поможешь, а? Мы допиваем и уходим в комнату. К истории мы решили приступить позже, а сейчас Люда включает компьютер, открывает на сайте Бесстыжих и мы просиживаем за этим два часа. Приходит ее мама, хлопая дверьми. Непривычно, потому что я в доме стараюсь быть более незаметным. Мы опять идем на кухню. Люда на троих накладывает разогретую гречку с котлетой. Ем молча, слушая, как ее мама рассказывает о работе. Люда рассказывает ей свой день. Я вставляю пару фраз в разговоре о школе. Становится тепло от обстановки. Потом мы пошли обратно в людину комнату досматривать сезон. После просмотра мы много разговаривали. Неизвестной движущей силой я спустился с кровати и лег на пол. Люда замолчала. Из зала приглушенно звучали голоса из телевизора. На потолке две трещины. Я смотрел в них и в голову лез Саша. Я и так старался о нем не говорить. Да что там, я пытался о нем даже не думать. А сейчас, в данную минуту все из меня начало вываливаться. — Люда? — Да? — Саша сегодня уставший был в школе. — Ага. — Она возилась на кровати. Перекатывалась с бока на бок. — И не выспавшимся, — договариваю я, сверля потолок взглядом. — Ты сейчас… Она не договаривает, я ее перебиваю: — Немного. В зоне видимости возникает ее лицо. Оно содержит в себе удивление и что-то от «я так и знала». — Хочешь об этом поговорить? — Я хочу поговорить о другом. Но я тебе этого не рассказывал, поэтому не обижайся, ладно? — На что? — На то, что не сказал. Она садится на пол. Я тоже сажусь напротив нее. Наши колени упираются друг в друга. Я облокачиваюсь на свои руки, что ставлю позади себя. Люда смотрит на меня. — Мы когда с тобой в начале сентября гуляли, когда еще сидели на корту, вот тогда я на обратном пути с ним поговорил. — Чего? — Да подожди! Я шел, а он на скамейке сидел, вот я и подсел. — Че? Правда? Тебе хватило на это смелости? Тебе? — Люда, заткнись, а то не буду рассказывать! Да, хватило. Люда замолкает, а я раздраженно смотрю на нее. В голове в миг становится все смешано — ничего не выстраивается в слова. Делаю глубокий вдох. — Мы с ним о книгах говорили. Блять, Люд, я с ним говорил о книгах… Он меня угостил булочками, он со мной говорил и мне не было неприятно. Я вообще забыл, что есть я, который завидует ему. Я забыл, что есть школа, я все забыл. Я был только там, понимаешь? Люда смотрит на меня все еще офигевшая. Я собираюсь с духом, чтобы продолжить. Сутулюсь, убирая руки с пола и начинаю заламывать пальцы. — Прекрати, — слышу я. Прекращаю. Переплетаю пальцы, отсаживаясь от нее чуть дальше. Слишком близко мы сидим. — И еще после дискотеки. Блин, я соврал тогда. Ты мне звонила, а я с ним сидел. А че, я разозлился! Вы смеялись надо мной, вот я и… В общем, извини. А потом мы пошли к нему в гости. Люда, прикинь, мы пошли. К нему. В гости. И мы музыку слушали на скамейки у школы. У меня мысли путаются, я не могу линейно выстроить события. — Да все нормально, я слушаю. — Мы сначала сидели, слушали Сплина, потом он мне о себе рассказал. А перед этим… Когда мы слушали. Знаешь, это так было прекрасно — разделять с кем-то наушники. Как будто он разделил со мной себя. Понимаешь? — Понимаю. — А когда мы дошли до дома… Мне так тошно стало! Так противно от своих мыслей. Я почувствовал себя последней мразью. Блять, я его в голове чуть ли не убить мечтал. Я такой… — Дим, все в порядке. Ты не виноват, ты же не всерьез. Ты пытался слить свою злость на другого. Это лучше, чем причинять себе вред. Хотя ты умудряешься это совмещать… Пальцы сжимаются до белого оттенка. — Да… Ладно, больше не буду так о себе говорить… при тебе. — Говорю, улыбаясь. — И я решил перед ним извинится. Просто сказал «прости», а он неправильно понял. Начал говорить, что, если не хочу в дурку идти, то могу валить на четыре стороны. Мне от этого под землю провалиться захотелось. А когда мы чай попили я сказал, что завидую ему. — Ого, — изрекает на грани слышимости она, — а он что? — А он назвал меня ебанутым. — Мне он начинает нравиться. Конечно, если он не со злостью сказал это. — Скорее с удивлением. Она молчит, а я не мешаю. Такой поток информации надо переварить. Слышу, как в зале выключается телевизор. Шаги по квартире. Как гудит компьютер на столе. Как Люда встает с места и садится обратно на кровать. — Мне кажется, что вам надо поговорить. — Ага, но я уже облажался. — По твоим словам все не так трагично. Ты много себе надумал. — Я вообще об этом старался не думать. — Вру. — Да-да. Ну, Дим, я не знаю что сказать. Правда. — Выдыхает она, поправляя волосы, упавшие на глаза. — Н-да. Он же не может из-за этого быть таким убитым? — Я его не знаю, конечно, но вряд-ли. — Блять, а вдруг у него проблемы… — изрекаю с досадой, опускаю взгляд задумчиво себе на колени. — Так он тебе нравится? — Без шуток спрашивает подруга. Слова ощущаются кипятком, от которого хочется если не вскочить, то заорать. — У меня не может быть друзей парней? — Истерически изрекаю я. Только бы она не начала свою шарманку снова. — Могут. Ладно, значит не нравится? — Пока я не понимаю как к нему относится. Я даже не знаю… Я ничего не знаю. — Так, че раскис! Нормально же сидели. — Говорит, пихая в бок. — Давай на пятый сезон Бесстыжих переключай, на историю я, пожалуй, забью. А свое личное рассосется. Вы должны поговорить. А мне потом все расскажешь, понял? Завтра же пятница, вот и подойдешь к нему на перемене. — Мне духу не хватит. — Хватит, че ты! Просто не думай, что ты накосячил, а думай, что ему плохо. Что ты волнуешься. Я потянулся к компьютерной мыши, чтобы нажать на «play». — А вообще, я рада, что он появился в твоей жизни, — говорит Люда задумчиво. Начинается заставка и она начинает подпевать.

***

После первого урока я начал волноваться. В следующей перемене целых пятнадцать минут. Я должен воспользоваться. Должен подойти и поговорить. Но о чем? Что мне ему сказать? Как начать? Столько раз в голове все уже переспрашивал, переформулировал, а сейчас где все эти варианты? Ничего не осталось, одна пустота. В отчаянии я кидал взгляды на Люду, но ни о чем спрашивать не решался. Я и так слишком к ней пристаю с этой темой. Я слишком увлекся нытьем. Урок тянется медленно. Спать хочется, но в иные моменты мое сердце заходится от мыслей разговора, что начинает быть физически плохо. К концу английского я накручиваюсь так, что вставая с места, чтобы выйти из кабинета и идти в другой у меня дрожат ноги. И руки тоже. Половина с класса уходит в столовую, другая заваливается в кабинет физики. Саша не разобрал рюкзак, ложится на парту. Смотрю на его макушку минуты три. Девочки открыли окно и стоят под напором ветра. От открытой двери возникает сквозняк. Вздрагиваю, покрываясь мурашками, но все еще не двигаюсь с места. Думаю, что было бы лучше, если бы он ко мне подошел. Если бы на меня нагнал в тот день, что я вообще-то охренел в край и что ему нужны объяснения. Так! Люда сказала, что надо думать о его состоянии. Надо думать о том, что Саше плохо. Ну или он просто допоздна смотрит сериалы. Встаю. Денис сидит на своем месте, копаясь в телефоне, поэтому обхожу ряд и встаю над Сашей. Я кладу свою руку ему на плечо. Он поднимает голову. Сразу же убираю руку. От волнения во рту пересыхает. Я не могу ничего не сказать, лишь смотрю на него с пустой головой, а он смотрит на меня. Он кивает, а я, как болванчик, повторяю за ним. Он встает, хлопая меня по плечу одной рукой, а второй протирает глаза. — Пойдем, — говорит он. Я отступаю, он проходит мимо меня и идет на выход. Какой же ты понимающий. Я иду за ним чуть ли не пружиня. Сердце заходится. Мы встаем у окна в небольшом закутке, где никого нет. На окне со стороны улицы небо оставляет капли на стекле. Унылые серые дома. Он садится на подоконник, я же оглядываюсь на наличие техничек. Эти куры орут из-за подоконников так, будто они их сами делали и покупали. Он смотрит на меня, наклонив голову вбок, открытым и светлым взглядом. Глаза у него красные и воспаленные. Смотрю в эти глаза и становится страшно. Ощущается, как на дамбе. Напор воды, отражающей голубизну неба, сейчас прорвет во мне всю оборону и все защитные механизмы. — Как ты? — спрашиваю я. — Пойдет. А ты? — Тоже. Замолкаем. А у меня уже в венах зудит. — Я не знаю, что мне говорить. Я вот совсем мысль потерял, веришь нет? — Верю. Я подожду. Он сидел, скрестив руки на груди и смотрел в пол. У меня сжималось сердце, смотря на него такого поникшего. — Завидовал, потому что ты умный. — Начинаю я, еле разлепив губы. — Глупо, я знаю. Но вот такой я. Мне правда в этом сложно признаться. Легко думать, что ты такой сякой, что ты какой-то… Сидеть и искать в тебе недостатки, смотреть за тем как ты решаешь и искать ошибки. А вместо этого мне бы на себя… — Так ты тоже умный. — Не настолько. Не поднимаю на него взгляда, смотрю в пол так сгорбившись, что рассматриваю свою обувь. — Настолько. Зря ты так. — Обижаешься? — Неа, — говорит, а по звуку ощущаю, что он от меня отвернулся. Поднимаю голову, а он смотрит прямо на меня. — А… и что теперь? — А что теперь? Черные ресницы как у мухоловки — в них только посмотри, а они уже сомкнулись и из них не выбраться. Если только он сам не захочет выпустить. — Не знаю. Если ты не обижаешься, то я бы хотел с тобой начать общаться. Как друзья.- Вспоминается, что я уже говорил эту фразу. — Даже так… — Он смотрит в окно. По стеклу текут капли. — А как же зависть и все такое? — Это все от комплекса отличника. Ну… — борюсь с собой. Как же не хочется ему открываться. — Я с детства подобное слышал, это не лечится. Я не знаю как в себе это побороть, но мне хочется с тобой общаться. Из лучших побуждений. Мне понравилось с тобой проводить время. Щеки краснеют, мне становится нечем дышать. Я задыхаюсь воздухом так, словно начинаю тонуть в атмосфере. Я не могу смотреть на него. Звенит звонок, но мы не двигаемся с места. — И что ты с детства слышал? — Он опять смотрит на меня, иногда переводя взгляд на расходящуюся толпу. — О втором месте. Это неважно. — Ладно, — говорит он и отходит от окна, — Неважно, так неважно. Ты идешь? Урок начался. — Я еще не договорил. Он останавливается. Ждет. Я смотрю на него и набираю воздуха в легкие, потому что ощущаю себя шариком без воздуха. Нету воздуха! Вообще ничего нету, только решимость и то она какая-то дикая и неуместная. — Что с тобой? — Что со мной? — Ну почему ты такой уставший? С сентября ты вообще ни разу не выходил из колеи. — Да? Следишь за мной? — Наблюдаю. — Урок начался, — говорит и уходит в класс. Я смотрю ему вслед пару секунд, а потом иду за ним. Я не ожидал ни жалости, ни сочувствия. Но я выставил слишком много, показал то, что не следовало, а отдачи никакой. Лучше бы он меня высмеял, лучше бы сказал, что я жалкий, лучше бы унизил, чем так. Уроки кончились. На улице дождь. Я смотрел в спину Саше. Меня подмывало побежать. Может я и правда пересмотрел фильмов? Может я зря срываюсь на бег? Чертовы вопросы даже сейчас пихают мне в рот огромными порциями сомнение и неуверенность. И я борюсь с ней. Старательно заглушаю эту самую неуверенность. Или это кричит здравый смысл? Опять вопрос. Догоняю его. Луж нет — дождь совсем мелкий. Толкаю его несильно в плечо, чтобы он увидел меня. Он поворачивается на меня, спрашивая одними глазами «что». — Пошли сегодня гулять? — Сейчас? — Спрашивает он, смотря на меня. Я же тяжело дышу и мне становится жарко. — Нет же! Вечером. Я тебе экскурсию по местности сделаю. — Дождь идет. — Да прям — дождь! — Улыбаюсь я. — Вечером уже не будет. Я прохожу свой поворот и иду с Сашей. В след одноклассники кричат, что я попутал дороги, но я упрямо смотрю на Сашу. — А если я не хочу? — Это звучит как: поуговаривай меня. Саша улыбается, но как-то невесело. — Ну пошли. Договорились встретиться мы у ночного ларька в семь.

***

Захожу домой, тихо ставя сумку и снимая сырую куртку. Никто не выходит. Никого не слышно. В гостиной на столе стоит бутылка водки. Наполовину пустая. Отчим спит в спальне. Мамы дома нет. Раздеваюсь, ложусь на кровать. Где же она может быть? Через пару минут встаю, ставлю чайник и заглядываю в холодильник. Достаю кастрюлю с супом и ставлю тарелку в микроволновку. Выхожу на улицу, надев свитер. Маму нахожу в палисаднике. Она сидит на пне и курит. Выглядит ужасно, но я натягиваю улыбку и подхожу к ней. Мы здороваемся, она спрашивает поел ли я. Спрашивает о ночевке у Люды, о том, как у меня дела в школе. Я у нее не спрашиваю ничего. Мы заходим в дом и расходимся по комнатам. Она ложится на диване в зале. Я с тарелкой прячусь в своей комнате. Отчим все еще спит — на часах начало четвертого. На душе погано и от угнетающей атмосферы хочется лезть на стены. Хочется быть стеной, хочется… Аппетита нет, я не доедаю и ложусь на кровать. Строчу Люде, что дома тухляк, она мне присылает пару голосовых, но я их не слушаю. Закрываю глаза и сильно жмурюсь. Как же все бесит. Засыпаю, ворочаясь из стороны в сторону. Снится сон, где меня душит отчим. Не особо довольный просыпаюсь. Первые минуты тупо смотрю в потолок, прокручивая недавний сон. В голове события путаются. Все таки мир снов совершенно недосягаем до понятия линейности. Смотрю в телефон. Время — половина седьмого. Подскакиваю с места, садясь на край кровати. Голова отдается болью. Встань я сейчас на ноги — потемнело бы в глазах и шатало бы из стороны в сторону. Становится душно. За дверью слышен закипающий чайник, голоса отчима и мамы. В голове набатом бьет то, что я договорился и забыл. Совершенно забыл, что сегодня хотел идти с Сашей. Ужасно нервно надеваю штаны и матерюсь под нос. Как я мог даже будильник не поставить. Козел. Иду, чуть ли не летя. Никогда я так не спешил, никогда я так не хотел с кем-то увидится как сейчас. И ведь не факт, что он придет. А не придет — я приду к нему. Домой. Потому что я так решил. Решительность моя быстро сдувается, когда на назначенном месте я вижу силуэт. Сбавляю шаг, делая вид, что не спешил. Восстанавливаю дыхание, но сердце все равно бьется быстрее обычного. Он меня замечает и идет ко мне навстречу. — Куда пойдем? — Спрашивает он. Мы не жмем руки, не обнимаемся. Так странно, что мне на момент хочется куда-то себя деть — с Людой всегда обнимаемся. — Не знаю, пошляемся по улицам? — Я ничего не знаю. — Я-то знаю, сейчас будет экскурс! Мы ходили по улицам, я ему показал все дороги, но он вряд-ли запомнил. Мы ходили и окольными путями по узким тропинкам между высокими заборами. Мы говорили. Почти все то время. Я узнал, что он любит холод больше тепла, осень больше лета, а вчера он дочитал таки Достоевского. Узнал, что он любит пирожки с яблоками, спать до обеда, а ночью ему совсем ничего не снится. Любит собак больше, чем котов, а из грызунов признает только хомяков. Из жанров кино смотрит все кроме фантастики и ужасов, а в книгах предпочитает классику. Что в музыке он слушает только рок, что воротит его и становится дурно он репа, в особенности русского. Я снова с ним познакомился. Но не как с новеньким — как с Сашей. Я рассказал ему немного о семье, не раскрывая темы с отчимом, рассказал, что в детстве жил с бабушкой и тоже люблю яблочные пирожки. Что люблю блины, люблю май и цветущие яблони, вишни и сирень. Я слушаю почти все, но в нелюбви к рэпу мы сошлись; что я люблю битлов, а он ни одного не знает поименно. Я начал ему зачем-то рассказывать о каждом, а он слушал. — Тебе правда было интересно? — заканчиваю я, глубоко выдыхая. В горле пересохло от безостановочного трепания. — Да, приду домой и послушаю. Какая твоя любимая? — Черт, это сложно, — задумываюсь я. — Я наизусть знаю «Yesterday». — Ладно, но я вряд-ли что-то запомнил, — говорит он, потирая переносицу. — Ты не слушаешь метал? — Нет. — Жаль. Смотрю на него. А потом отбегаю, на что он удивленно смотрит на меня. Подстриженные волосы начинают отрастать, куртка черная, обычные темные джинсы. Лицо вполне дружелюбное, ничего не выражающее. — Ты не похож на металлиста, — выдаю я. — Где же длинные патлы? Кожанки, ремни и цепочки? Саша начинает улыбаться. — У-у-у, как все запущенно. А геи по-твоему ходят на каблуках, виляя жопой? — Ну ты не виляешь. — Пытаюсь пошутить я. — Ну я не виляю, так я еще и без каблуков. — Говорит Саша. Я смотрю на него с недоуменной улыбкой и жду, что он еще мне скажет, — Так и волосы у меня не длинные, кожанки нет, а цепочки имеются. Вообще, умник, чтобы ты для общего развития знал — есть металлисты, у которых стиль чуть ли не реперский. — Да? — Н-да! Есть Nu metal. Так там в клипах все чуваки в огромные штанах и безразмерных кофтах. Но, право, я не особо вникаю в стиль одежды. — Ладно, я учту. Мы молча идем. Проходим участок милиции, контору. Возле конторы стоят лавочки, но они сырые. Тоскливо смотрю на них — ходить уже болят ноги. Думаю где бы можно было посидеть. В итоге предлагаю посидеть под навесом на ступеньках. Возле конторы есть небольшой сад. С двух сторон засажена территория цветами и елками. Выглядит все это в октябре не так красочно. — Слух, а из любимой еды что? — Спрашиваю я. В животе пусто — я с обеда не ел. — У тебя такие вопросы, — улыбается Саша, — по-детски наивные. — Просто я есть хочу. Ответь, а! — Ну… Я люблю суп гречневый. — А что за суп? — Гречневый. — Пригласи к себе на суп, — хихикаю я, сам не зная чему. — Да пожалуйста. Только не сейчас. — Ну да, суп-то вряд-ли готов. — Его недолго варить, просто трудности. — Расскажешь? — Сажусь поудобнее, упираясь подбородком в колени и смотрю на елку. В сумерках ветки качаются устрашающе, возле нее на земле валяются шишки. — Да нечего рассказывать, — говорит он и замолкает. Я тоже молчу, но в итоге он начинает говорить как-то тихо. Поворачиваюсь посмотреть на него, а он, положив на колени голову, сидит отвернувшись. — У бабушки обострение. — Пиздец. — Искренне выдыхаю я. Я никогда не задумывался. Всегда это забавно — наблюдать со стороны. Правда выбивало на «хихи», когда эта бабушка танцевала и пела. А сейчас я понимаю, что это вообще не смешно. Это страшно — не владеть рассудком. — Ага, но ничего. Завтра дядя приедет и заберет ее. — Она тебе что-то сделала? — Нет, она добрая. Но иногда волосы на затылке встают от ее разговоров. Это, наверное, как белка у алкашей. Несут полный бред с ясными глазами. — Выдыхает он. Я все это время смотрю на его затылок. В такой позе видны позвонки на шее, то, как они уходят под одежду. Дядя… Я даже не знал, что он у него есть. И какой бред она несла, и почему он не высыпается, если она добрая? Хочется помочь, но как? Как же хочется хоть что-нибудь сделать. — Ты зачем так? — Вдруг он поворачивается ко мне, уставившись устало и в то же время с вызовом. — Зачем что? — Вытягиваешь из меня. — Я не вытягивал. Видишь, — показываю ему свои руки, — нет ни биты, ни ножа. — Да, но тебе хочется говорить и говорить. Ты умеешь слушать. Почему? — Почему что? Он замолкает, но ненадолго. — Тебя наверное никто никогда не слушал, да? — Бинго, — усмехаюсь я, — бедный, несчастный мальчик с травмированным детством, — Смеюсь, пытаясь сгладить углы. — Да-да, смейся. — Пошли, а то у меня уже задница замерзла. Жду пока он встанет. По дороге я неоднократно подрагиваю от холода. Мы идем, почти ни о чем не разговаривая. Он иногда делает замечания на счет какого-либо дома или места. Когда я понимаю, что идем мы в совершенно непонятном направлении, я смотрю на него. Он же идет, задумчиво смотря под ноги. А как мы вообще разойдемся? На том же месте где и встретились. Логично. Мы доходим до ларька. Видно, что внутри него стоит какой-то мужик. Продавщица ходит туда-сюда вдоль прилавка. — Ну, — говорю, останавливаясь, — до встречи. — О, мы пришли. — Он оглядывается, — Да, дойти тебе, чтобы не затерялся. — Удивительно, что ты смог до сюда дорогу найти. — Говорю я, пятясь. — У меня с географией получше, чем у тебя, — он машет мне, и разворачивается. Зачем-то смотрю ему в спину. Надеюсь, что он не развернется, ведь если мы встретимся сейчас взглядами мне будет неловко. Разворачиваюсь вскоре, когда его спину не различить в темноте. Иду с искренней улыбкой на пол лица. Надо же еще и подъебнул под конец.