Сплин

Дома я сто раз передумываю идти или нет. Я устал, дома ко мне прильнула лень, желание лежать и не делать ничего. Но к вечеру пришел нервоз. Я аккуратно, чтобы не задеть порезы, помыл бабушке посуду, посидел с ней у телевизора, постоянно елозя на заднице. Рукав на кофте намок, неприятно холодил запястье. Я нервничаю, почему-то сердце стучит быстро-быстро. Раз. Два. Три! — Бабушка, я с ночевкой к другу пойду, ты не против? — Спрашиваю я, смотря на ее профиль. — Нет, конечно. Иди, развейся. Тебе не помешает. — Говорит она, а я резко поднимаюсь и иду в комнату складывать учебники. Решаю снять бинт, потому что он топорщится под рукавом. Еще раз жалею, что сделал это. Зачем я запечатлел это? Зачем нанес чуть ли не памятник данному событию? Всю жизнь теперь жить с этим, смотреть на отпечатки боли. Иду, проворачивая кучу диалогов в голове. Выдуманных, маловероятных. Как я приду к нему, что он мне скажет, что я ему скажу, что будет вообще? Захожу и не знаю стоит стучать в калитку или в двери? Стучу в дверь, после стою и жду. Слышу приглушенно шаги. Двери открывается. Мятая красная футболка, серые домашние штаны, босые ноги. — Заходи, — говорит он, отступая. — Я с учебниками, — говорю, снимая обувь. — Тем лучше. Иду следом за ним, минуя кухню. Дом пахнет старостью. В коридоре антресоль, к зеркалу на булавках приклеены фотографии. Висит плагиат картины «Неизвестной» Крамского. Коридор кончается спальней, но мы сворачиваем раньше, в узкую дверь, с потертой поверхностью. Он входит, я снимаю куртку, думаю, что мог бы сделать это раньше и повесить — видел же вешалку на кухне. Он забирает куртку, выходит, чтобы повесить, а я стою и осматриваюсь. Дорожная сумка в углу, письменный стол, который раньше, скорее всего, стоял на кухне. Компьютер, пару книг на столе. Голые стены, окно задернуто шторами, кровать аккуратно заправлена. На ней лежит перевернутая раскрытая книга. Радиация и жизнь. Надо же! — Ты есть хочешь? — Не-а, — говорю я. Надо было сказать, что да. Спрятаться за кружкой чая в начале хорошая идея. С порога не знаешь куда себя деть. Саша тоже не знает. — А я бы выпил чаю, — он стоит в дверях, скрестив руки, — пошли посидишь. Я кидаю рюкзак у стены, выхожу. — А, подожди, — говорит он, заталкивая меня в комнату, — ты же не будешь в этом? Сейчас я тебе футболку сменную дам. — Он быстро идет к шкафу. — Нет! Мне не надо. Я спецом оделся так, что и в школу и дома ходить можно. — Да дома жарко, на, — он дает мне черную футболку. С принтом лемура, широкая. Смотрю на лемура. Глаза у него большие, зеленые. А еще надпись «люблю сиськи» внизу. Смеюсь, но выходит как-то нервно. — Не нравится? — Нет конечно, это же полный разврат. — Да носи, ты же дома, че ломаешься. — Говорит он, не двигаясь. Господи, как я надену футболку?! — Саня, я буду в кофте ходить, не надо ничего. — Вспотеешь как задница младенца. — Говорит он, но футболку забирает. Кидает обратно в шкаф. — Ну и че стоишь? Пошли на кухню, принцесса. Он выдвигается на кухню, а у меня руки трясутся. Пронесло. Как же меня пронесло. Мы сидим на кухне, говорим о учебе. Говорим, что биологичка болтает очень занудно, постоянно на одной ноте. И вводных слов у нее больше, чем теории. Еще говорим о физике, говорим о его постоянном зеленом свитере, который он не сменял с сентября. Я же говорю Саше, что он не сменял его уже пять лет точно. Саша улыбается. — Так мы будем заниматься физикой или это был емкий намек на потрахушки? — Начинаю смеяться. — Чего? Ты какие фильмы смотришь, мальчик? — Это не фильмы, это сюжет сказки. Принц заманил обманом к себе в дом… Хотя постой, — начинаю давится, — Это скорее подойдет больше под «Криминальная Россия». — выпучиваю глаза, подражая ужас жертвы. — Ну дебил. В комнате становится жарко, мы ложимся животами на пол рядом друг с другом. Перед лицами учебник и две тетради. — И к чему готовится? Тут все понятно, — говорю я, — в разделе даже задач нормальных нету. — Да ты гонишь! Понятно… Тогда может объяснишь мне девятую главу? — Про радио? — Про радио, — дразнит меня он. Щеки краснеют. Надо же, а меня умник попросил ему объяснить главу! — Стебешься небось, все ты понял. — Да нет, давай по схемке, а! Что это такое? — Тыкает пальцем на когерер. Я называю, говорю о нем, хотя физик на уроке говорил то же, что и я. — Ты где витал? Нам говорили о нем. — Меня не было в тот день. — Отвечает он. Я вспоминаю, что да, не было. — А зачем это все внутри? Я не понимаю. — Ну, как я уже сказал, стружка нужна для проводимости тока. Когда подается сигнал, с помощью магнита, стружка спекается и проводит ток. Оп! И звенит звонок, что означает, что есть молния. Точнее ее заряд и приводит к спеканию. — Нахуя молния, когда мы о радио говорим? — Ну это типа изначально не радио, схемка грозоотметчика. Нахуя ты у меня об этом спрашиваешь? Думаешь завтра будут об этом говорить? — Нет, но мне интересно. К тому же, ты понятно говоришь. Я перекатываюсь на руках, перенося вес на правую, чтобы левая отдохнула. Щеки полыхают, я чувствую. Он смотрит на меня как-то странно, отчего я часто отворачиваюсь. После задач Саша встал, подошел к компу и врубил музыку. А потом обратно лег на пол, уставившись в потолок. Я все еще листал учебник, вычитывая тезисы и заодно подчеркивал их карандашом. — Слушай, а ты на кого пойдешь? — Спрашивает он меня. Ненавязчиво так, что я не чувствую раздражения. — На учителя, скорее всего. А ты? — Мне похрен, лишь бы поступить. — Да ты гонишь! Ты же охуеть умный, всмысле тебе похрен? — Похрен. Я молчу, он молчит. Тишину заполняет Земфира, которая негромко кричит о Крыме. — И тебе не страшно за свое будущее? — Я такого не говорил, — он встает с пола, садится, смотря в экран компа. — Страшно, но пока похрен. Лишь бы не в армию. — Да, лишь бы не в армию. — Да у нас дуэт дезертиров, смекаешь? — Веселится он. На часах было начало десятого, когда мы снова пошли на кухню. В этот раз я поел, хотя обычно не ем так поздно. Он вытащил из холодильника кусочек сыра, я его нарезал. Из пакета Саша достал два куска хлеба. Мы поели и попили чай. Его вид был таким домашним, что я чувствовал, как будто всегда так было. Уже давно было, как минимум этот вечер не первый. Я был здесь, сидел с ним вот так, пил чай с сыром. И вдыхал запах чая. В кружке, на поверхности кипятка кружилась заварка, чем бесила неимоверно. Вылавливал всю до одной и клал на стол, после чего цедил зубами чай. Пили мы молча. Каждый думал о своем. Саша казался загруженным, уже второй раз при мне горбился, ушел в себя. Когда мы зашли в комнату, то я обрушился на его кровать. Она оказалась тверже, чем выглядела. Саша сел за стол, включил какой-то фильм. Два часа смотрели фильм «Скорость». В конце все скатилось, видимо, сценарист выкурил дохрена травы — по-другому не объяснить херомантию. Я откровенно ржал, Сашу веселили мои шутки и смех. Он тоже улыбался, иногда хмыкал. — Ну, зато Киану Ривз красивый, — сказал я, когда кончился фильм. — А Энни тебя не впечатлила? — Не-а, она там нихрена не проявила себя. В конце тупая сцена с признаниям добили меня, — говорю я, улыбаясь, — Не, надо же, сколько они ехали? Часа два? За два часа на трезвую голову начать обжиматься и признаваться в любви? Саша устроился поудобнее, упал на подушку головой. Смотрел я на него сверху вниз, упираясь затылком в стену. — По-твоему, так не бывает? — Я вообще не любил. Но думаю нет. Да дохуя слащаво, аж бесит! — Н-да, боевики портит любовная линия. — Говорит он, обрывая разговор. На часах половина двенадцатого, завтра школа. Странная мысль, со странной реакцией учащенного сердцебиения — завтра мы пойдем вместе. Я его выпихиваю, позволяя обнаглеть себе, за постельным. Он говорит, что будет стелить на полу. Я забираю у него постельное, когда он заходит в комнату. Стелю на пол два одеяла, сверху простынь. Надеваю наволочку, начиная бесится, когда не попадаю подушкой во внутрь. Накрываю все дело пледом темно-фиолетового цвета. — Спасибо за постель, ты на кровать ложись. — Говорит он, падая на пол. — А… — Она чистая, вчера сменил. Мне похрен, если ты брезгуешь. — Лимит «похрен» на сегодня исчерпан. — Говорю я, пиная его в бок, — Поднимайся, я не буду спать на кровати. — С чего это? Смотрю на него, думая почему. Потому что мне неудобно, что он спит на полу. Я же не девица, сам посплю. Потому что чувствую себя неудобным. — А мне в кофте жарко. — Лемур-извращенец в твоем распоряжении. — Он не слушает, роется в телефоне. — Да блять, вставай. Мне будет жарко, я хочу на пол. Он поднимается, уставившись на меня серьезно. Перебор? Не надо было его пинать? Почему глаза такие серьезные? — Почему ты не хочешь надевать футболку? — Она твоя. — Она чистая. Покажи руки. У меня потекло лицо. Все потекло. Накапало, небось, ему на ковер. — Ты рук не видел, вот, — выставляю вперед обе, по запястья закрытые кофтой. Он хватает их слишком резко. Начинаю вырывать, крича, чтобы отпустил. Дрыгаюсь, пиная его в живот ногой, но он не отпускает. Шипит что-то матерное. — Дима, блять! — Отпусти! Отпусти, отпусти, отпусти! Блять! — Говорю я, вырывая правую, теперь помогаю высвободить левую. — Знаешь, я пойду, мне пора. Я забыл, бабушке не сказал, — лишь бы говорить. Лишь бы вырвать. — Да конечно. Ничего поумнее не придумал? Да стой же, — говорит он, сжимая запястье. Выходит жалобно. У меня от боли выкручиваются внутренности. Как же я боюсь боли… — Отпусти, ладно-ладно, отпусти, пожалуйста. Саш, Саша, пожалуйста, — говорю, а глаза уже влажные. Выходит жалобно, на грани нытья. Он отпускает, а я отбегаю. Отбегаю, садясь на пол. Покачиваюсь, прижимая руку к груди. Успокаиваюсь. Рука болит, пульсирует. Знал же, где-то внутри знал, что не надо приходить. — Дима? — Осторожно зовет меня. Я не могу поднять голову. Как я на него посмотрю? Нет, не знал. Не думал, не строил такого исхода. Я не готов к такой ситуации, хоть иди и прячься. Где тут ванная? Надеюсь, она с замком? Мне нужен свой теремок, нужна крепость. Я молчу, перестаю покачиваться, пальцы дрожат. Лицо спрятано в предплечье, но это хлипкая крепость. Все сейчас и кончится. Это конец. — Послушай, я тебя не трону, только не уходи. Слова несколько раз повторяются в голове, как эхом. Странное чувство, в голове пусто, как в горах. Совершенное отчаяние. Саша все еще сидит на постели, не двигается.Смотреть на него все еще страшно. Но если он просит не уходить, то значит не все потеряно? Или он еще не осознал, что за говно он к себе привел? Считаю про себя до десяти, потому что счет меня успокаивает. Слышу свое сердцебиение. Оно ощущается болезненно. Больно от того, что я жив, что-ли? Как глу-у-у-п-о-о-о-о! — Спи в чем хочешь, хоть в шубе. Вернись ближе, а? — Хрипит он. Почему хрипит? Злится? Не плачет же. Что делать? — раз сто успеваю спросить самого себя, а в ответ ничего. Опять неизвестность. Боже, я жил все это время, не принимая никаких решений. Я отгородился от всех. Я хорошо существовал. Появился Саша и я стал такой размазней, которая и шагу сделать без высчитывания рисков не может. Взял себя в руки, блять! Блять, блять, блять! Размазня! Сжимаю руку в кулак, давя ногтями в ладонь. Отрезвляет. Встаю, не смотря в его сторону и сажусь ближе. Опять на пол, не касаясь его постели. Он сидит от меня в метре. Сажусь, выставляя преграду в виде своих ног. Тупо? Наверное. Но в любой момент можно уронить на них голову и спрятаться. — Ты не хочешь об этом говорить? Молчу. — Слушай, я твой отец? — Спрашивает Саша, разрезая тишину. Не свихнулся ли он? Поднимаю на него удивленный и зашуганный взгляд. — Н-нет. — Мать твоя? — К чему ты клонишь? — Я спрашиваю: я твоя мать? — Нет. — Отчим? Мачеха? Бабушка? Дедушка? — Сыплет от вопросами, а я все еще в непонимании. — Нет. — Тогда зачем прячешь? В дурку не позвоню, на слухи я не горазд. Или выгляжу тем, кто пойдет и завтра же расскажет? — Нет. — Мямлю я. — Не доверяешь? — Он складывает руки на груди. Молчу, начинаю кусать губу. Что он хочет от меня? — Не знаю. — Покажи. Каменею, не зная что сказать. Руки прижимаю к себе, сгорбившись. — Не буду ничего показывать. — Я не буду осуждать. Если будешь прятать, то это так и останется клеймом. — А покажу и это клеймом не останется? — Сомнительно тяну я. Саша смотрит мне в глаза. Я не выдерживаю. — Выдохни, чувак. — Говорит он мне, когда я начинаю неосознанно кусать губу. Выдыхаю, как послушная псина. Убираю руку от себя, кладу ее и рассматриваю. Да, через рукав не видно, но я прожигаю этот рукав, ведь знаю где находится каждый порез. Где он глубокий, а где лишь мазок, который можно списать на нарисованный ручкой. Он садится ближе, берет меня за руку. Я отрешенно наблюдаю. Кажется, даже руки не чувствую. До момента, когда рукав начинают задирать. Отдергиваю. — Нет! Нет, нет, нет, нет! — Тараторю я под нос. — Да. — Он забирает у меня руку обратно, держа ее сильнее. — Сука! — Саша, — поправляет он меня. Рукав ползет, оголяя запястье. Специально медленно. Заботливо. — Отпусти, ты же сказал! — Я опять дергаю рукой, но он уже не держит так, как до этого. — Черт, тогда сам стянул и надел футболку. — Вскакивает он, идет к шкафу. Футболку кидает рядом со мной и выходит из комнаты. Дверь закрывает сильнее, чем стоило. Какой он, блять, непредсказуемый. Охреневаю от этой резкости. Думаю, что веду себя, как дурак. Ребенок. Он разозлился? Сердце стучит быстро-быстро. Я дышу, но воздух вообще не ощущается. Ощущается, что я умру от сердечного приступа. Не думал, что такое возможно, чтобы оно так быстро и так сильно стучало. Как в гребаном Простаквашино подмывает сказать «Кто там-кто там-кто там». Как будто я весь вибрирую с каждым ударом, напоминая бомбу. Сука ты Саша, сука… Стягиваю кофту и сразу тянусь к футболке. Шагов не слышно. Хорошо, что он вышел. Пальцы не гнуться, путаются в ткани. В иной раз ужасаюсь тому, что я натворил. И это он не знает, что это еще не все. Еле натягиваю на себя футболку, хотя она мне большая. Путаюсь в рукавах. Дверь открывается, Саша включает свет. Он садится напротив. Я вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять о чем он думает. — Я не буду тебя бить, че ты такой пугливый? — Спрашивает буднично Саша. — Не пугливый. — Запуганный. Над тобой в школе издевались? — А похоже? — Поднимаю удивленно брови. — Не знаю, но похоже, что издевались. Я ничего не отвечаю. Пусть думает что хочет. Блять, пусть! Ситуация такая нервная, что сначала я был соплей, но сейчас злюсь. Очень, мать его злюсь. И жду подвоха. Он так смеется надо мной? Издевается? Что стоит за всем этим? В руках у него мазь. Старый потрепанный тюбик, с затертым названием. — Давай, — говорит он, потянувшись ко мне. — Нет, ни за что. — Но ты же их не обработал. — Не обработал. Кто вообще их обрабатывает? — Нервно улыбаюсь. — До ужаса брезгливые самоубийцы? — Ты самоубийца? — Нет, — мрачнею я. — Ты их для этого делал? — Для этого надо поперек резать, — говорю я спокойней, чем думал. Разговор отвлекает. Он говорит со мной без жалости и ужаса. — Вот и славно. А теперь дай руку. — Дай мне мазь и я сам. Саша сверлит меня глазами, кидает взгляд на мою руку, все еще закрывающую порезы. Протягивает мне мазь. Чтобы открутить нужны две руки. Две… — Ты отвернешься? — Совершенно обреченно. — Клеймо, — напонимает он, не двигаясь. Тяжело вздыхаю. Отлепляю руку от себя, открывая крышку. Сам на раны не смотрю, мне неловко. Как будто я ее украл, чес слово. Выдавливаю на палец мазь, подношу к первому порезу. Все хорошо. Хорошо. Хорошо, мать твою. Все просто, блять, замечательно. Пальцы подрагивают. Мазь мажет по первому порезу, пальцы еле касаются кожи. Слышу, как Саша сглатывает. Смотрю на него, а он отрешенным лицом. Все так же смотрит, как будто бы, блять, в то же окно в школьном коридоре, только все равно в нем что-то изменилось. Мазь жирная, неприятная для кожи. Меня это раздражает. И взгляд его раздражает. Сука, почему он так смотрит?! Неприятно? Ужасно? Хоть бы что-то сказал. Я как под микроскопом. Ебучая туберкулезная палочка. — Я думаю, что хватит, — говорю я, ища куда дел колпачок. — Не хватит. До конца. — Разлепляет он губы. Мажу, злясь в себя, все остальное. Кое-где пренебрежительно, не касаясь кожи, потому что атмосфера накалена до предела. Мне не комфортно сидеть под пристальным взглядом. Закрываю тюбик, отдаю его. Скомкано благодарю. — Это все? — Спрашивает он меня, на что я бледнею. — Все. — Чуть ли не взрываясь от напряжения отчеканиваю. Он выдыхает, забирает мазь. Кладет ее на стол, встает и выключает свет. Я же, пока он встал, ложусь на пол. Он шипит мне, что я говнюк, но не спихивает, не пинает. Ложится на кровать. Отворачивается к стене. Сердце-сердечко. Становится так грустно, что он отвернулся. Внутри свербит. Спросить-не спросить? Задачка: вы показали другу, что вы псих. Какова вероятность, что он пошлет вас нахуй? На полном серьезе думаю об этом, рассчитывая, что вероятность таки пятьдесят на пятьдесят. — Зачем ты это сделал? — Спрашиваю я. — Что сделал? — Зачем доебался? — Голос предательски дрожит. — Потому что кроме меня, до тебя бы не доебался никто. — Говорит он полушепотом. Сердце отдает удар. — Ну, кроме Люды, — добавляет он тихо. — Так зачем? — Не унимаюсь я. — Потому что мы друзья? — Спрашивает-утверждает он, поворачиваясь ко мне. Не знаю плакать мне или смеяться. Очень странный водоворот внутри от его слов и взгляда. Странное ощущение ситуации, как будто я надел очки и все стало очень четким. Резким. — Ладно, — отвечаю я.