По ту сторону реки

— Арсений, поди-ка сюда, — сурово сказала матушка, — мне птички напели, что ты забросил игру на фортепиано. Сын стыдливо опустил голову и смотрел в пол. — Я, маменька, конному делу обучаюсь. — Что мне твои кони? Отхлестать прикажу Прохора и поделом! Конюх твой сляжет, а ты займешься фортепиано. Через неделю к нам с Новгородской губернии приедут Смирновы с Машенькой, пора бы уже предложение сделать, не то засидится Марья в девках, ей уже девятнадцатый год пошел. — Непременно займусь разучивать новый романс, — без эмоций ответил Арсений и поспешил в свою спальню. Сын богатого помещика и его строжайшей жены громко хлопнул дверьми и тут же прикусил кулак, боясь, что родительница отчитает его снова. — Какие мне романсы и Машки новгородские, Васька? — обратился Арсений к своему коту, но тот лишь замурлыкал, увидев хозяина и потянулся, — мне уже 27, в этом возрасте нормально быть холостым, верно мыслю? — Мряв, — мурлыкнул кот и перепрыгнул с кроватей на подоконник, уставившись прямо в глаза своему говорящему собеседнику, будто понимая его тоску. Арсений оперся на оконные рамы и посмотрел вдаль. Бескрайние золотистые и ярко-зеленые поля раскинулись по всему горизонту и от неба их отрезала лишь полоса хвойного леса. «Как бы хотелось просто ускакать вдаль» — пронеслось в голове, но к Прохору сейчас лучше не ходить, не то мать его до смерти забьет плетьми. Уже вечерело, а Арсений мирно дремал в обнимку с котом, как в дверь постучали. — Войдите! — вскочил брюнет, а Васька лишь лениво зевнул. — Матушка к ужину просит, — не поднимая глаз, тоненьким голосочком произнесла Катенька — прислуга, дочь конюха. — Скажи, что спускаюсь, — велел ей Арсений и снова лег на кровать, вглядываясь в потолок. Полежав еще пару минут, он встал и подошел к столу, чтобы надеть кольцо, которое подарил ему помощник конюха восемь лет назад, но кольца нигде не оказалось. «Васька утащил опять» — вздохнул Арсений и с любовью посмотрел на кота. На счету у его отца было 58 душ, он уже не считался мелкопоместным в середине девятнадцатого века. Сергей Попов был добросердечным помещиком, в отличии от своей жены, которая ради своего веселья периодически приказывала хлестать своих прислуг даже за самые мелкие провинности или заковывала их на цепи в подвале левой части своей усадьбы. В этом доме никому и пикнуть было нельзя, даже глава семейства слушался свою благоверную, потому что не чаял в ней души. Кроме него души в ней никто не видел. Спустившись в столовую, Арсений сел на свое место и принялся ужинать. Внутри их усадьба была голубых и васильковых оттенков, ведь цвета интерьера выбирала его мать, потому что они были как глаза их первенца и наследника поместья. Не было ничего вычурно-помпезного, но и скромным их дом назвать было нельзя. — Арсений, как продвигается твоя учеба? — по-доброму спросил отец. Сын родился поздно и муж с женой уже были достаточно старыми, поэтому Сергей хотел передать все свое дело сыну. — Продвигается, папенька, — скромно ответил сын, на что отец улыбнулся и продолжил ужинать. — Смирновы приедут через неделю, Арсений, ты помнишь, как Мария хороша? — застрекотала мать, — будет и мне кому передать свои дела, лишь бы характер крепкий был, а не как у тебя, — хмыкнула она, закончив речь. — Романс я выучу, маменька, не волнуйтесь. Позволь мне сегодня Злату обкатать, лошадь новую, я бы Марию потом на ней прокатил? — произнес брюнет и притих, ожидая гневные тирады за то, что опять заикнулся о лошадях. — Хорошо, — спокойно ответила мать и отпила вина, — но завтра приедет твой учитель и чтобы ты носа не совал в конюшню. Душа Арсения ликовала. Быстро доев и сделав глоток воды, сын помещика направился в конюшню. На улице только-только начало темнеть, но до полной темноты еще было часа три точно. — Добрый вечер, Прохор! — весело сказал Арсений, заходя в конюшню. Конюх в это время в дальнем углу перекладывал сено и напевал себе под нос. — Добрый вечер, сударь, — расплылся в улыбке Прохор, завидев хозяина. — Сколько раз повторять, для тебя я просто Арсений, — улыбнулся брюнет. Прохор с самого детства обучал сына помещика езде на лошадях и очень любил его, по-отечески и с добротой. — Да как можно, — усмехнулся тот и снял свою панаму. Ему было уже за 60 лет, но он любил свое дело и работал исправно в благодарность помещику, который выкупил его тридцать лет назад у своего знакомого, который всячески издевался над Прохором. — Подай мне Злату, поеду к реке и смою с себя этот день, — вежливо сказал Арсений и вышел на улицу. Через пять минут лошадь была готова, сын помещика взобрался на нее и нежно погладил по гриве. Она фыркнула и, казалось, поняла его без слов. Арсений махнул рукой конюху и выдвинулся в путь. Набрав скорости, они уже галопом мчались на дороге, далеко отъехав от поместья. Впереди лишь бескрайние поля и чудесной красоты закатное солнце, нежно согревающее землю в своих лучах перед сном. Под его светом зеленые поля неспелой пшеницы стали изумрудного цвета, а небо окрасилось в розовые и персиковые оттенки. Вскоре Арсений добрался до реки и спустился к воде, оставив Злату пастись на берегу. Сняв свои сапоги, он зашел в воду по щиколотку и сразу покрылся мурашками. «Что ж, я же сюда купаться приехал, а не стопы мочить» — сказал брюнет вслух и скинул верхнюю одежду, оставшись в сорочке и таких же белых льняных штанишках. Арсений приготовился купаться. В это время в их усадьбу приехала женщина на черной лошади и вышла её встречать сама хозяйка без сопровождения слуг. — Доброго вечера, сударыня, — затараторила жена помещика. — Аксиньей меня зовут, — нежно отозвалась женщина и слезла с лошади. Хозяйка приказала конюху отвести лошадь в конюшню и угостить морковью да сахаром, а сама подошла к женщине. Увидев ее лицо, она поняла, что перед ней стоит чуть ли не старуха в лохмотьях и соломенной шляпе, но минуту назад она держалась в седле так уверенно, будто она ровесница ее сына. — Пройдемте в дом, вы взяли все для ритуала? — вопрошала хозяйка и волновалась, что было явно не свойственно ее натуре. — Взяла всё, в полночь надобно начать, — улыбнулась женщина. Уже в усадьбе жена помещика разглядела свою гостью: черный платок с красными и синими бусинами, на шее ожерелье из костей и зубов лесных зверей, а плащ был вышит узорами, каких в этом доме еще не видели. Цыганка. Арсений уже выжимал свою сорочку на берегу и вдруг в груди появилось странное чувство, невиданная тревога и волнение, как будто его ведут на смерть или под венец с женщиной. Второго Арсений боялся гораздо больше, потому что ни разу не испытывал ни к одной из предложенных матерью невест никаких чувств. Брюнет опустился на колени и его глаза наполнились слезами от нахлынувших воспоминаний. Восемь лет назад его мать своими руками до смерти забила плетьми помощника конюха — Акима. Никого, кроме него, Арсений с тех пор больше не любил и был уверен, что не полюбит. Время шло к одиннадцати вечера и сын помещика уже отдыхал в своей кровати, только его кота Васьки не было, как обычно, в его ногах. Арсений обошел до этого всю усадьбу, даже в баню ходил, кот как сквозь землю провалился. Попов тяжело вздохнул — его до сих пор не покидало чувство тревоги в груди. Он прижал к себе одну из подушек и провалился в сон. — Сударыня, для ритуала всё готово, — кряхтела цыганка, подводя ближе к центру подвала хозяйку поместья, — давайте вещицу, горячо любимую вашим сыном. — Кольцо, — шепнула мать Арсения и подала предмет цыганке. Та взяла его в руки и улыбнулась. На полу был начерчен круг и какие-то символы, которые хозяйка видела первый раз. Свечи, камни и пучки трав были выложены по краю, а в центр Аксинья положила кольцо Арсения, вытащила из-за пазухи мешок с землей и высыпала содержимое поверх кольца. В земле были видны человеческие зубы и хозяйка ахнула и отошла в сторону, — я лишь хочу, чтобы мой сын остался в этом поместье навсегда, правил этими землями и не смел бежать, — прошептала она. Когда цыганка сказала ей подождать за дверью и хозяйка вышла, она начала шептать слова на своем языке, кланяясь и поднимая руки вверх. Несколько раз обошла круг, плюнула в центр и сказала «Да исполнится воля моя». — Вот и все, хозяйка, не денется твой сын никуда с этой земли, — улыбаясь сказала Аксинья, выходя из подвала, где все это время ее ждала жена помещика. В доме давно не горели огни и лишь в руках хозяйки была маленькая свеча. — Спасибо, — шепотом произнесла мать Арсения и протянула цыганке деньги. — Не возьму я с тебя денег, да только ты возьми это письмо и открой завтра, — все так же улыбалась цыганка. Хозяйка взяла письмо, сложила в трубочку, спрятала в грудь и проводила гостью из поместья. Конюх вывел ее лошадь и Аксинья умчалась в ночь. Дом помещика уже потихоньку просыпался и в поле уже вышли крестьяне. Конюх не спал и чистил лошадям копыта. Казалось, летнее утро готовило очередной ладный день, как вдруг в хозяйскую комнату влетела Катенька с криками «Горим, матушка, горим!» По дому уже бегали крестьяне, кто с ведрами, кто с песком и кричали наперебой друг другу. Конюх отправил бы кого на помощь, да до города ехать часа три на лошади. Все вокруг паниковали и носились туда-сюда, вынося из дома вещи и складывая их во дворе. Хозяин с хозяйкой вместе с ними выносили ценные бумаги и накопления, пока остальные пытались бороться с огнем, охватившим в считанные минуты часть усадьбы. Никто не знал, как начался пожар, да и не до этого сейчас было. Арсений проснулся от криков, когда уже сам почувствовал запах гари. Он вскочил с кровати и бросился в коридор, куда тут же выскочил Васька, мирно спавший всё это время за сундуком под кроватью, и рванул вниз. Арсений было побежал за котом, но низ лестницы уже охватило пламя. Ринувшись назад, к другой лестнице, Арсений зажал нос и рот рукавом, но глаза уже предательски слезились из-за едкого дыма. Прибежав на первый этаж, Арсений схватил за руку Катеньку и приказал ей уходить отсюда и сам направился за ней к выходу. — Васька выбегал? — кричал сын помещика на тех, кто не мог помогать тушить пожар. — В доме остался, окаянный! — жалобно пропищала Катенька и Арсений снова рванулся внутрь. Слезы сами катились из глаз, не давая видеть ничего перед собой, как вдруг Арсений заметил белый пушистый хвост и тут же побежал за ним. Закрыв дверь в подвал, сын помещика ринулся к коту и крепко прижал его к себе. В это время хозяйка стояла во дворе и кричала, чтобы все тушили пожар, хотя пламенем был объят только весь левый край помещичьего дома, а середина и правая часть так и не начинали гореть. Лишь отец Арсения бегал по двору и искал своего сына. Вдруг хозяйка вспомнила про письмо в ее грудях, спрятанное со вчерашнего дня, от того, что бумага смялась и уколола ее. Быстро достав письмо, мать Арсения развернула его и завыла зверем. На листе бумаги были слова «За сына моего Акима». В подвал начал проникать дым и Арсений услышал, как сверху что-то обвалилось. Он бросился к дверям, но с той стороны ее завалило и никаким усилиям она не поддавалась. «Так и сгинем в подвале», — со слезами на глазах крикнул сын помещика и сильнее прижал к себе кота, который на удивление был спокоен. Мечась по подвалу наощупь, Арсений заметил солнечный свет под самым потолком. Подбежав к отверстию на улицу, он засунул туда руку и начал рыть. Никто не видел его руки снаружи, потому что дыра в подвал находилась под самой дальней стеной. Вырыв тоннель чуть больше своего кулака, Арсений обнял кота как мог и поцеловал его в лоб. Кот мявкнул и боднул своей головой хозяина в подбородок. Уже плача, Арсений поднес кота к вырытой дыре и начал толкать его наружу. Кот поддался и уже скоро выскочил из подвала вон. Сын помещика упал на колени и зарыдал. Едкий дым, казалось, уже сжигает его изнутри, как вдруг сзади он услышал, как дверь в подвал обрушилась, прогорев дотла и сверху на нее посыпались угли, куски бревен и досок, охваченных пламенем. Подвал с большой скоростью начал наполняться дымом, а Арсений, сделав еще несколько вдохов, прислонился к стене и упал навзничь. Через неделю, когда от левого края усадьбы, где был подвал, осталось только пепелище, хозяйка была в городе. Она стояла около больничной постели и держала в руках холодную руку своего мужа, сердце которого не выдержало смерти его горячо любимого сына. Она стояла и горько плакала, зная, что потолок подвала рухнул, оставив ее сына навсегда принадлежать этому поместью. Как она и хотела.