сопляк

— Этим вечером меня волнуют только 2 вопроса, — говорит отец Юнги, — какого черта к нам все никак не идут люди и почему ты записал своего одноклассника как «Сопляк»? Юнги тихо смеется себе под нос, пиная камушки под ногами. Отец вот уже как месяц каждый раз начинает разговор с фразы: «Какого черта к нам все никак не идут люди?!». С каждым днем становится все смешнее. Но давящее чувство в груди заставляет ожидать того дня, когда отец произнесет эту фразу с грустью и закроет залы навсегда. Они уже убрались в залах, закрыли здание и идут домой, как всегда обсуждая сегодняшний день. Приятный весенний вечер. Уже начинает темнеть и ветер поднимается, а они идут вдвоем по привычной дороге и тихо беседуют. — Да… этот парень… Чимин, — отвечает Юнги, — Над ним издеваются в школе, вот я его так и записал. У отца часто бывало такое серьезное лицо, но сейчас на нем отражалось больше, чем обычно. Он тихо хмыкает, чуть кивает головой задумчиво. — Надеюсь, издеваешься над ним не ты, — отец говорит эти слова твердо с угрозой, но его глаза чуть бегают по горизонту, будто он допускает мысль о том, что его сын может быть таким. — Нет-нет, — спокойно отвечает Юнги, — У меня есть дела по-важнее. — В игрушки свои всё играешь? — отец улыбается и играючи чуть пихает сына локтем в бок. Но Юнги делает быстрый шаг в сторону и руку ставит, готовясь принять второй удар, будто они в спарринге. Противник легко и слабо заламывает руку Юнги и берет в захват. Юнги улыбается и хлопает по плечу отца несколько раз. Его отпускают. Такие похлопывания — крайняя и ужасно унизительная мера для борца. Означает: «Сдаюсь». Так они и идут дальше, разговаривая о делах и о том, чего бы поесть на ужин. Можно назвать это их рутиной, но слово «рутина» — слишком негативное, так что просто назову это их жизнью. Уже на подходе к дому отец немного замедляет ход. Юнги оборачивается на него, удивленный и голодный. Перед тем, как что-то сказать, он всегда некоторое время молчит и вглядывается в лицо сына. — Может, ты попробуешь помочь ему? Твоему однокласснику, — поясняет он, — Раз он уже пришел к нам в зал, значит в нем есть что-то, готовое дать отпор. Юнги кривит лицо. — Не знаю… — склоняет голову в бок, задумавшись, — Он такой угодливый и слабый — делает все, о чем его попросят. Я уверен, он пришел к нам только потому, что я сказал: «Приходи», когда давал нашу листовку. — У тебя лицо такое, будто чего-то кислого съел, — бросает отец, — Он тебе так не нравится? Из-за этого замечания Юнги кривит лицо еще сильнее. — Меня бесит его покладистость и неумение сказать «нет», — и делает вывод, — он меня в целом бесит, потому что все эти издевательства можно было прекратить еще в самом начале. — Ты ему об этом говорил? Юнги замирает. Этот вопрос показался ему глупым, но сказать это отцу Мин почему-то не мог. Так что он на секунду задумывается над тем, как вообще можно не знать, что издевательств можно избежать, что можно дать отпор, в конце концов, сказать: «Нет, я не буду покупать тебе это ебучее клубничное молоко». — Нет… — тянет Юнги, — да я и не думаю, что это сработает. Может, он и решился прийти к нам, но в нем есть что-то такое… Мне кажется, он думает, что так и должно быть, что быть жертвой — это нормально, — некоторое время смотрит себе под ноги, а потом продолжает, — Я пару раз помогал ему, потому что мне самому становилось неприятно от происходящего, но… Мне кажется, ему духу не хватает даже подумать о том, чтобы дать отпор. Отец улыбается гордо, слыша нотки разумности в словах своего ребенка. Он думает, что из Юнги вырастет умный человек, и сейчас, как его родитель, он должен подтолкнуть его на первый шаг. Первый шаг героя. Юнги смотрит на то, как его отец расправляет плечи, ставит руки на пояс и поднимает голову, смотря в даль, как чертов супергерой. Еще и этот фонарь у дома так кинематографично освещает его лицо, что и грех не восхититься. — Тогда покажи ему, — говорит отец, — Покажи ему, как справиться с издевательствами, заколи его дух — это похоже на шутку, но отец серьезен, — Возьми его на индивы и денег с него не бери. Может, он станет твоим другом. За ужином они эту тему больше не поднимают, но Юнги все никак не может перестать об этом думать.

***

Чимин купил клубничное молоко вчера вечером после школы, чтобы сегодня отдать Донхо, потому что (он узнал это у продавщицы) его завезут только на следующей неделе. Но этот уебок сказал, что больше не хочет клубничного молока, и отправил Чимина купить ему колы. Да, Чимин определенно умен, но есть люди, делающие все, чтобы поставить тебя на колени просто потому, что им это нравится. На месте Чимина Юнги бы вылил это ебучее клубничное молоко Донхо на голову, но вместо этого на этой перемене он предпочел выспаться. Только отголоски реплик доносились до Мина в его сон. Целый день компания Донхо обходила Юнги стороной, так что курил он сегодня в одиночестве. Как всегда хотел. И эта тишина не давала ему перестать думать о словах отца. Не то чтобы Юнги ходил по улицам и думал, кому бы помочь, кого бы спасти… Просто на секунду ему показалось, что Чимин вполне мог бы справиться, просто ему нужен хороший толчок. А давать людям под зад Юнги нравится. И вот, когда уроки закончились, прозвенел крайний звонок. Большинство одноклассников тут же повыбегало из класса, и только Чимин, сидящий за первой партой, все собирает свои ручки, цветные маркеры и красивые тетради. Юнги, наблюдающий за ним с последней парты, поражается этой аккуратности, потом смотрит на свой рюкзак и молча закрывает его, боясь даже взглянуть внутрь. Чимин поворачивается на стуле, чтобы встать, но замечает Юнги. Тот лёг грудью на парту и упер подбородок в руки, смотря на Чимина, как хищник из своего укрытия. Они остались одни. Пак замирает. Он опускает голову, смотрит в пол, как всегда это делал при виде Донхо. Мысль о том, что Чимин, наверное, подумал, что Юнги тоже собрался поиздеваться над ним, возмущает Мина, даже немного злит. Но высказать свою злость Чимину, значит, запугать его окончательно, так что Юнги проглатывает все колкие фразы, что уже скопились в горле. Мин закидывает рюкзак на плечо и подходит к парте Чимина. Становится прямо напротив парня и упирает руки в столешницу — ждет, пока Чимин поднимет голову и будет смотреть на него прямо. Должно отметить, что это занимает какое-то время, но Чимин все-таки смотрит на Юнги, не зная, чего от него ожидать, а он говорит: — Приходи сегодня в зал к трём, — голос Юнги — голос искусственного интеллекта, безэмоционально читающего информацию с википедии, — Не опаздывай, как в прошлый раз. Чимин снова опускает голову, и Юнги засчитывает это как кивок головой, как согласие, и молча выходит из класса. Уже по дороге в зал к отцу Юнги думает о том, что Чимин ни слова не сказал во время их разговора, так что и разговором это не назовешь. Еще подумалось, что «А вдруг он занят в это время? Блять, может, у него реально дела какие…». В любом случае, Юнги изначально считал эту затею провальной.

***

Юнги считал эту затею провальной ровно до того момента, как не оказался стоящим напротив Чимина в малюсеньком зале. Отец отдал им зал для индивидуальных занятий, пока в нем никто не занимается. Это на самом деле огромная подсобка без окон, зато с татами вместо паркета. Чимин стоит перед Юнги в явно новом спортивном костюме, а сам Мин в своих старых спортивках и именной футболке тренера этой Школы Искусств. Что ж, вот, что чувствовал отец, когда тренировал детей богатеньких родителей. Да, точно, у Чимина образ сына бизнесмена, только он вырос не агрессивным доминантным уебком, а наоборот — тем, на кого агрессируют. На самом деле, Юнги удивлен тому факту, что Чимин вообще пришел, но не высказывает этого. Они в целом мало разговаривали. Кажется, даже «Привет» друг другу не сказали. Сразу отправились в зал и вот, стоят тут босиком, молча проводят разминку. — А чему ты вообще хочешь научиться? — спрашивает Юнги, — Ну там, обычно все приходят, чтобы освоить каратэ или тхэквандо… Чимин просто пожимает плечами и снова молчит, только продолжает делать разминку. По тому, как он это делает, Юнги понимает, что спортом Чимин никогда не занимался, а тело его напрягалось только когда он бегал в магазин для Донхо. Юнги еще не имел с таким дело. — Блять, ладно, — говорит Юнги и перестает разминаться, Чимин тоже замирает, — Подожди немного. — Подождать? — шепчет Чимин. Он всегда говорил тихо и, что особенно бесило Юнги, повторял конец фразы своего собеседника с вопросительной интонацией, будто никогда не понимал, что происходит. — Да, — отвечает Юнги, — ну, там не знаю, поприседай… Да, приседай. 50 раз. Мин назвал количество наобум. Просто отец так всегда делал, когда нужно было отлучиться. Приседания всегда были частью физической подготовки, и чтобы Чимин просто так не стоял, Юнги попросил его это сделать, а сам он пошел, конечно, к отцу. Отец нашелся на ресепшене. Он заполняет какие-то бумаги, что-то считает на калькуляторе, но сразу же поднимает голову, когда сын подходит к нему. — Чему мне его учить? — спрашивает Юнги, — Для ударов руки и ноги у него слабоваты, а для захватов руки слишком маленькие. Думаю, может, каратэ: введу его в курс дела, а потом сплавлю в младшую группу — к малолеткам заниматься. — Ты сам малолетка, — напоминает отец, — И… ты же сказал, над ним издеваются. — Ага, — поддакивает Юнги, не понимая, к чему ведет этот разговор. — Тогда научи его не какому-то определенному боевому искусству, а драке, — ну снова этот режим супергероя у отца, будь он неладен. Его слова звучали, как обычная фраза из фильма — вдохновляющая, но бессмысленная. И сначала Юнги по привычке кривит свое лицо, будто бы он и впрямь смотрит этот второсортный фильм. А после, конечно, задумывается. В словах отца всегда есть тайный смысл, по крайней мере Юнги так кажется. — Хорошо, — отвечает Юнги, копирую супергеройский голос отца, — Я понял. Возвращается Юнги резко и неожиданно для Чимина, но потом замирает в дверях. Так и стоит, держа ручку двери крепче обычного, а Пак замер на середине приседания. Юнги успел забыть, что поручил Чимину приседать. На самом деле Юнги и не думал, что этот сопляк осилит 50 правильных приседаний. Ну, он и не осилил, но — что собственно и заставило Юнги в удивлении замереть — продолжает пытаться. По Чимину видно, что ему тяжело: челка уже мокрая от пота, а ноги дрожат и подкашиваются, но он заставляет их продолжать упражнение. Интересно, он продолжает приседать потому, что Юнги сказал так делать или потому, что у него есть воля превозмогать трудности? В любом случае, Юнги говорит: — Все, хватит. Но Чимин не останавливается. — Я уже почти, — говорит он, тяжело дыша, — еще 7. Юнги ничего не остается, кроме как ждать, пока он закончит. Он становится перед Чимином, как настоящий тренер, скрестив руки на груди и следя за правильностью исполнения. Конечно, до идеала далеко, но Мин не говорит об этом, потому что в начале нужно хвалит, чтобы его ученик не опустил руки. Когда Чимин заканчивает, Юнги и вправду бросает ему короткое и почти неслышное «Молодец». Они садятся на татами в позу лотоса. Юнги все так же держит руки скрещенными на груди, а Чимин все так же опускает голову. Тусклый свет в помещении бросает их тени за их спины. Буквально в двух метрах от них стоят сломанные тренажеры, пара станков и гири с разными весами. Стены немного обшарпаны, а на потолке висит одинокая лампочка на проводе. — Ты просил научить тебя сражаться, — говорит Юнги, — Значит, я научу тебя искусству драки. Чимин поднимает взгляд — внимательно слушает. Юнги продолжает: — Не думаю, что ты поймешь, в чем разница, но я научу тебя не спарринговать, а драться, — выдерживает паузу и продолжает, — Это значит, что ты должен запомнить: здесь не будет судьи, который закончит бой, если ты отключишься, или присудит кому-нибудь победу, основываясь только на баллах. В драке, чтобы победить или хотя бы окончить бой, тебе придется убить своего соперника. — Убить…? — охает Чимин громче обычного, — своего противника? Юнги смеется, радуясь тому, что ему удалось выжать из Чимина голос. — Не обязательно. Можно просто вырубить. Ну, знаешь, ударом по голове или удушающим. Странное дело, Юнги ни разу не сматерился. Когда дело касается боевых искусств — или драк — Юнги переходит чуть ли не на литературный язык. Конечно, Мин же уважает боевые искусства чуть ли не так же сильно, как отца. Но шутки он уважает больше. — В том, чему я тебя обучу, нет такого слова, как «спарринг», есть только «убийство», — говорит Юнги, угрожающе приблизившись к Чимину, — В драке нет места благородству. Думаю, ты и сам понимаешь, люди с принципами первыми же и умирают. — Умирают? — снова пищит Чимин. И Юнги открыто смеется. Низко и бархатно. Сначала Пак выглядит так, словно готов защищаться, словно над ним снова издеваются, но приглядевшись, Чимин понимает, что Юнги просто — по-дружески — смеется. Да, это шутка была над Чимином, Юнги смеется над Чимином, но по-дружески. Поэтому Чимин тоже пытается улыбнутся. — Ладно, я шучу, — не переставая улыбаться, поясняет Мин, — но в этом есть доля правды. Надеюсь, тебе никогда не придется встретиться с этой правдой. Было что-то внутри Юнги, заставляющее предостеречь Чимина, защитить его. Как старшие братья смеются и издеваются над младшими, но в нужный момент закрывают их своей спиной. Мину кажется, что вместо того, чтобы учить его сражаться, лучше было бы никогда не пускать его на место битвы. Но это не его дело, так что Юнги ставит руки назад, уперевшись в пол, и откидывается на них. Склоняет голову немного в бок, смотря на то, как Чимину здесь некомфортно. Тот весь сжался, снова опустил голову и сложил руки на коленях, чтобы занимать как можно меньше места. — Начнем с теории, — говорит Юнги, — Итак, урок первый: не бояться. Эти слова были произнесены таким голосом, будто это намек, прямо относящийся к Чимину, и Чимин — умный мальчик — сразу это понял. Это выученная способность угадывать реальный смысл слов по интонации, с которой их произнесли. Иногда Донхо говорил: «Будь так добр, отдай мне свой обед. Твоя мама так вкусно готовит», но Чимин прекрасно слышал угрозу в интонации этих приятных с виду слов. Но в отличие от интонации Донхо, интонация Юнги говорила о том, что смысл слов напрямую относится к Чимину, а не о том, что Чимина сейчас будут бить, если он не сделает то, о чем его просят. Поэтому Пак перестал прятаться. — Если ты боишься своего противника, значит, ты боишься себя самого, — продолжает Юнги, — Если ты из-за страха не способен контролировать себя, значит, твои кулаки будут ведомы не тобой, а лишь твоими эмоциями. Помни: твой противник не всесильный, он — такой же человек, как и ты. А если тебя можно победить, то и его — тоже. Произнеся эти слова, Юнги выравнивает спину, ставит руки на колени, положив их ладонями друг к другу. Опускает голову, но не так, как Чимин, а как уверовавший перед божеством. Он выдерживает паузу, а после еще более серьезным тоном, четко и уверенно, говорит: — Мы будем тренировать наши сердца и тела для достижения твёрдого и непоколебимого духа. Мы будем следовать истинному смыслу воинского пути, чтобы наши чувства всегда были наготове. С истинным рвением мы будем стремиться культивировать дух самосовершенствования. Мин делает глубокий вдох, а после громко и со свистом выпускает воздух. Кланяется, не вставая, только опустив корпус ниже, прямо к ногам Чимина. Еще чуть-чуть и лоб Мина коснется татами. И Пак чувствует, что Юнги не здесь, что это только выглядит так, будто он кланяется Чимину, на самом же деле Мин кланяется этим словам, самой идее и смыслу этих слов. — Это клятва Киокушинкай каратэ, философия которого говорит о том, что сражение требуется только для самообороны, а на первом месте всегда дух и сердце, — поясняет Юнги, выпрямившись, — жаль, что я не помню клятву полностью. И… ты не обязан сейчас клясться, просто… просто думай об этих словах и вложи в них что-то свое. Чимин так впечатлен, что и вдохнуть не может, не то, что кивнуть. Так что он так и сидит, вглядываясь в лицо Юнги и чувствуя что-то, что он еще не в силах понять. А Мин расслабляется, принимает ту же позу, откинувшись корпусом на руки, и продолжает обучение: — Урок второй: никогда не сдавайся, — Юнги немного кривит лицо от того, что его слова звучат так, будто их говорит отец своим этим супергеройским тоном, — Даже если тебя уже поставили на колени, даже если ты уже лежишь на земле без сил, не смей просить о пощаде. Ты в сознании, а значит, тебя еще не одолели, значит, бой еще не окончен, значит, ты еще можешь сражаться. Несмотря на всю пафосность слов, Юнги говорит так, будто уговаривает Чимина, будто это настолько очевидно, что и объяснять не надо. А Пак сидит перед ним, с каждым словом корпусом подается ближе, чтобы сильнее впитать в себя все эти слова, их смысл. Теперь он не держит руки на коленях, теперь он поставил их на пол рядом со своими ногами и опирается на них, как легкоатлет перед стартом. Возможно, его мозг и не до конца осознает происходящее, зато тело уже готово к борьбе, и Юнги это видит, поэтому продолжает еще напористее: — В тот момент, когда ты поймешь, что больше не можешь сражаться, подумай: сделал ли ты все, что мог; веришь ли ты, что сейчас и правда тот момент, когда ты можешь сдаться; имеешь ли ты вообще право сдаваться. Некоторое время они сидят в тишине, окруженные заряженным воздухом и вдохновляющей атмосферой. Юнги дает Чимину время обдумать все, что тот услышал, соотнести это с собой и принять. Конечно, нужно время на то, чтобы Пак поверил в себя, поверил в то, что эти слова могут быть о нем, но Юнги уже видит, как метания в голове Чимина, прикрываясь хаосом, на самом деле расставляют все по полочкам. — С теорией мы на этом закончим, — говорит Юнги, поднимаясь на ноги, Чимин неосознанно повторяет, — А чтобы перейти к практике, нужно подготовить твое тело. Боюсь, твой кулак сломается, если ты кого-то попытаешься ударить. Чимин смотрит на свои руки, кивает. Поднимая глаза обратно на Юнги, он замечает, что Мин тоже смотрит на его руки. Пак ожидает насмешки, но Юнги только тепло улыбается. Они начинают с простого: отжимания, пресс, прыжки. У них нет доступа к (исправным) тренажерам, да и это не нужно — Чимин собственный вес еле удерживает. Единственная проблема заключается в том, что каждый раз, когда Юнги прикасается к Паку, чтобы исправить, чтобы указать на ошибку в выполнении упражнения, Чимин съеживается и замирает. Поэтому теперь перед тем, как прикоснуться к Паку, Юнги предупреждает об этом: говорит, чего коснется и зачем. Время летит быстро, а часов в подсобке нет, поэтому неудивительно, что когда Юнги берет свой телефон, чтобы проверить, пришли ли ему уведомления от мобильной игры, он понимает, что время близиться к закрытию. Вообще Юнги планировал не мучать Чимина в первый же день, чтобы — опять же — не спугнуть его, но он так стойко и вдохновленно все выполнял, что казалось, будто он и не устал совсем. Но обернувшись, Мин увидел, как тяжело Чимину удается стоять на ногах, как его новый спортивный костюм пропитан потом на груди и в районе подмышек, как дрожат его руки от приложенных сил. Страшно и представить, насколько сильно завтра будут болеть его мышцы. Юнги ругает себя, вспоминая, что никогда раньше не работал с учениками с нуля. Да и в целом у него никогда не было своих учеников. Мин подходит к Чимину, который все никак не может отдышаться. Подходит и просто стоит рядом, дожидаясь, пока Пак не поднимет на него взгляд. Когда это происходит, Юнги кланяется ему. — Ты сегодня молодец, Чимин, — говорит он. Чимин тут же кланяется в ответ, стараясь опустить корпус ниже, чем Юнги. Кланяется так, что мышцы начинают болеть от нехватки растяжки. — Спасибо, хен, — отвечает Пак в пол голоса. Это традиция отражает то, какую большую роль в боевых искусствах играет уважение к своему учителю и сопернику. Какую бы вы эмоцию не испытывали, вы должны поклониться и поблагодарить за урок, даже если он забрал у вас все силы, или за спарринг, даже если вас одолели. Особенно важно, когда вы проигрываете, поклониться первым, показав этим, что принимаете свое поражение. Но это, конечно, работает только на татами. В уличной драке такое не прокатит. — Не называй меня хеном — я твоего возраста, — говорит Юнги, выпрямив спину, — А в этом зале ты должен называть меня мастером. Чимин, все также стоя в поклоне, отвечает: — Хорошо, мастер.

***

— Ты же знаешь, что он не обязан называть тебя мастером? — смеется отец, когда они привычно идут домой после закрытия. Юнги останавливается, распахивая глаза в возмущении. — Ты подслушивал?! — чуть ли не кричит он. Отец, успевший пройти чуть дальше вперед, смеется еще громче. Низко и бархатно. Он не оборачивается, но замедляет шаг. Фонарь мягко освещает его спину, откидывая огромную тень вперед. — Да, но, к моему сожалению, только конец, — признается он, — А что я мог поделать? Пора было закрываться, а вы все занимались. Не мог же я ворваться к вам во время завершающего поклона. Он имитировал важность в своих словах и движениях, заставляя этим Юнги злиться еще больше. Конечно, это на самом деле важно — отец сам не любит, когда врываются или мешают исполнению традиций, но важность шуток — это их семейная традиция, так что и ее нарушать не будем. — Ну все, — говорит Юнги, обидевшись, когда нагнал отца, — хватит. Теперь, когда они идут наравне, отец снова немного пихает сына в бок, а тот от обиды и возмущения даже не защищается и не отвечает. Просто отходит в сторону. — Как скажете, — говорит отец, — Мастер.