Бесконечный поезд

      Тело, пронзенное стрелой, лежит неподвижно. Безжизненное, безликое и оскверненное, оно пугало своем молчаливостью. Воздух был тяжелым, словно налитым свинцом. –Скажи… скажи же хоть что-нибудь!       Тарталья еле волочит свои тяжелые, окаменевшие ноги. Шаг, дрожащий и испуганный, затем– еще один, и Тарталья падает, а с губ его срывается рыдание. Дрожащими руками он обхватывает тело мертвого друга и трясет его, заглядывает в безжизненные глаза, но не находит в них ничего кроме пустоты.       Тарталья почти обезумел. Ему казалось, что боль, проникшая в его сердце, теперь разрушала все его тело, отравляла, поедала по кусочкам.       В отчаянии Тарталья вскакивает на слабые ноги, хватается за голову, будто бы пытаясь отделить свое все еще живое сознание от умирающего изнутри тела, и делает пару шагов вперед. –Архонты…– произносит он охрипшим голосом.– Архонты! — и голос вновь срывается на крик.       Тарталья складывает руки в мольбе и поднимает глаза к небу. –Архонты, услышьте меня! Если у вас, бессмертных, есть хоть капля милосердия, смилуйтесь надо мной. Я молю вас! Верните его, не отбирайте его у меня!       И застывает в таком положении, словно статуя.       Прожекторы освещают его покрасневшее лицо, едва ощутимо касаясь веснушек. Взлохмаченные рыжие волосы мягко блестели в этом свете. Грудь высоко вздымалась, стесненная бушующими чувствами и волнением. Тарталья был неподвижен, и только лишь глаза из-под опущенных ресниц лихорадочно бегали по залу, выискивая того самого.       Минута– и зал, до этого пребывавший в трепетной тишине, разразился аплодисментами. Зрители повскакивали со своих мест и громкими овациями сотрясли театр. Аплодисменты, крики «Браво!» смешивались в единую какофонию звуков, такую приятную и знакомую, что Тарталья не удержался от смеха. На сцену вышли другие актеры. Взявшись за руки, они поклонились всем присутствующим. И только тогда Тарталья заметил того, кого так упорно пытался отыскать. Вон он– мистер на седьмом ряду, в идеально выглаженной черной в белую полоску рубашке и черном жилете, с собранными в низкий хвост темными волосами. Издалека не видно, но Тарталье хочется верить, что мужчина улыбается– ну хотя бы чуть-чуть, хотя бы уголками этих тоненьких губ!       Скрывшись в гримерке, Тарталья очень долго не может перевести дух. Сегодняшний перфоменс был на высоте. Кровь так и бурлила, а выученные наизусть строчки все еще вертелись на языке. Вжившись в роль, Тарталья подолгу мог не выпускать ее из своей головы и находиться в образе вплоть до следующего дня. Даже если это была роль какого-нибудь уставшего от жизни утопленника– каждая роль равна новой прожитой жизни, пусть даже несчастной и короткой.       Тарталья любил театр, а театр любил его. Это место было будто бы его домом, способом решить все проблемы, возможностью посмотреть на мир другими глазами, шансом прожить другую жизнь– театр был его сердцем. Тарталья наслаждался каждой скрипящей половицей сцены, каждым метром занавески цвета вина, каждым вздохом удивленного зрителя, каждым лучом света прожектора, каждой ноткой музыки– Тарталья дышал этим местом, был его незаменимой частью, его детищем. Еще подростком переступив порог этого места, Чайльд понял: это то, в чем он нуждается.       Усталость приятной волной разлилась по телу, когда Тарталья, хлопнув дверью гримерки, упал на диванчик и расслабленно выпрямил гудящие ноги. Прикрыв глаза, он самозабвенно предался тихим воспоминаниям о прошедшей игре, как вдруг в дверь постучались. Тарталья от такой неожиданности подпрыгнул на месте и вытянулся тонкой струной. С губ слетело робкое «Войдите». Послышался скрип двери, стук чужих каблуков и какой-то шелест, а потом– дурманящий аромат роз и чего-то еще, что кружит голову ровно так же, как кружит голову хорошее вино, ворвался в помещение. Тарталья зачарованно приподнялся на локтях, вперив взгляд в огромный букет роз и восторженно посмотрел на вошедшего, ощущая, как взволнованно бьется сердце и дрожат коленки.       «Как мелкий малец», — думается ему, но мысль тут же теряется в потоке других таких же спутанных и непонятных мыслей, смешиваясь с вопящим «Пришел!»       Мужчина стоял на пороге комнаты как выделанная искусными руками статуя: непоколебимая, полная загадочной истории и вложенных в нее чувств, но в то же время безмолвная и будто бы грозная в своей тишине. Тарталья вглядывается в острые черты лица, но не находит там ни намека, ни единой подсказки на причину появления гостя. На задворках сознания, как игривый щенок вертит своим хвостом, так вертится скромная мысль: «А вдруг?» И это «А вдруг» бьет по и так трепещущему сердцу, заставляя с новой силой пробивать грудную клетку. Кажется, еще чуть-чуть– и сердце вылетит из груди, а потом ищи его, глупого и непослушного, по всей округе, пытайся скрыть от этого мужчины, глядящего с такой усмешкой, что Тарталья смущается и будто бы даже пугается. А эти глаза… Тарталья не знает, видел ли он когда-либо таких глаз: золотых, почти сверкающих в темноте и поблескивающих в свете, как будто бы глаза существа из далеких легенд– будто бы глаза феи, оставляющей за собой легкие искры.       Тарталья тихо выдыхает. –Здравствуйте, — произносит он дрожащим голосом и тут же мысленно дает себе пощечину. Здравствуйте? Или стоило сказать привет? Он никогда не обращал внимание, насколько сильной может быть разница в их возрасте. Да и разве видно это с такого расстояния, когда Тарталья стоит на сцене, а он– сидит в зале? И даже сейчас, когда их разделяет всего пара шагов, Тарталья не может ответить на волнующий его вопрос. Мужчина явно был старше, но и стариком его не назовешь. Строгий стиль одежды, длинные волосы, завязанные в низкий хвост, и все тот же стойкий взгляд и тонкие губы. Мысли спутывались друг с другом, и ответить на вопрос, сколько приблизительно лет мужчине, было тяжело.       Тарталья закусил губу. Может, стоило сказать привет? А лучше было бы вообще промолчать. –Здравствуй, — наконец произносит мужчина и улыбается.       Тарталья краснеет с еще большей силой, понимая, что голос у мужчины, бархатный и глубокий, словно лира для его ушей.       –Сегодняшнее выступление было прекрасным, — произносит мужчина, и с губ его слетает усмешка. — В прочем, Вы всегда прекрасны.       Тарталья готов был поклясться, что на мгновение его душа покинула тело и вознеслась в Селестию. –Примите этот скромный подарок как знак моей почтительности. Поверьте, мне в жизни не доводилось испытывать такого восхищения кем-либо.       Тарталья, наконец, спохватывается и вскакивает на дрожащие ноги. Чуть покачивается, когда от резкого смена положения темнеет в глазах, и ойкает, но букет все же принимает. Мужчина усмехается, а Тарталья смущенно тупит взгляд куда-то в пол. Слишком это все…неожиданно. Не так– совсем не так! — он себе все представлял. И вот опять он продумал в голове сценарий, позабыв о том, что в реальной жизни у него нет и не может быть сценария, который расписывает все его действия и слова. Забыл об этом, а теперь, сбитый с толку, совсем не может собраться с мыслями и неловко жует губу. –А я… Тарталья. Чайльд. Или Аякс, — сбивчиво произносит рыжий и добавляет уже тише: — Как Вам удобнее.       Ему протягивают руку с длинными и тонкими, как у пианиста, пальцами. –Зовите меня Чжун Ли.       Произнесенное мужчиной имя эхом стоит в ушах Чайльда. Он молча сверлит взглядом протянутую руку и зажато протягивает свою, дрожащую, чуть мокрую от волнения– чертовы потные ладошки, как же Тарталья ненавидел это в себе! — а пальцы его в сравнении с аккуратными пальцами мужчины показались Тарталье убогими. Есть у Аякса дурацкая привычка– пальцы кусать, хрустеть ими и заламывать. Вот волнуется, а волнение куда-то деть нужно. Так и получается, что страдают именно пальцы. Сколько ни пытался себя сдерживать, ничего не выходило, хоть ты о стену головой бейся, но до брезгливой психики не дойдет, что волнение– шутка плохая, которая выливается в дурацкие и некрасивые привычки. Перчатки что-ли носить, чтобы руки не грызть?       Пока Аякс беспорядочно метался в мыслях, Чжун Ли перехватил его руку, зависшую в воздухе, и вложил ее в свою, чуть пожав. А потом опустил. Тарталья на это лишь моргнул, а Чжун Ли тем временем глянул на наручные часы и улыбнулся своей слабой, но обворожительной улыбкой. –Чем Вы обычно занимаетесь после окончания выступления? Я бы хотел пригласить Вас на чашечку чая, но боюсь нарушить график такого талантливого артиста.       Тарталья усмехается. Чжун Ли вроде говорил об обычных вещах– хотя едва ли для Тартальи является обычными такие вот приглашения на чай от таких вот мужчин– но в то же время он умудрялся поместить в свои слова такие комплименты, от которых у Тартальи кружилась голова и краснели щеки.       И какие же дела могут быть у него? Конечно же, никаких, если не считать одного друга, с которым они собирались сегодня вечером поиграть в игру, но Тарталья перед ним потом извинится. Они же не маленькие уже, чтобы из-за таких вещей расстраиваться, правда? Вот поэтому он сходит, завоюет внимание этого человека еще сильнее, а потом, счастливый, вернется домой.       Так он и сделает.

***

      Чжун Ли оказался человеком приятным. Образованным, до жути любезным и вежливым. С не сходящим с лица выражением человека важного и серьезного, но в то же время с искринкой юмора и неисчерпаемой добротой. Оказывается, он занимался щедрым спонсированием детских домов и уже умудрился построить парочку собственных. И в планах у него было создать надежную систему воспитания детей без родителей, которая дала бы им все то, в чем они нуждались: забота, внимание, поддержка, успокоение, а также социализация и образование, гуманность и ответственность. –Дети, — говорил Чжун Ли, — как цветы цинсинь. Где-то высоко, на скалах в нашем Ли Юэ, а ты стоишь внизу, пытаешься докричаться до них, понять– да не выйдет. Дети ближе нас, повзрослевших и огрубевших, к бескрайнему небу. Нам до них как до Селестии. Остается только взбираться каждый раз на эту гору, молча сидеть и наблюдать, как в их глазах отражается то, чего мы увидеть уже никогда не сможем. И следить, чтобы ни одно грозовое облако не обрушило на их хрупкий, еще не окрепший стебель, свои тяжелые капли.       Тарталья слушал и только тихо вздыхал. Какой же все-таки Чжун Ли человек правильный и стойкий. Тарталья слушал его краткие истории о детях, которых ему довелось повстречать, и тихо улыбался, а у самого в памяти оживал далекий, но по-прежнему теплый образ его братьев и сестер. Давно он их не видел, однако…       Тарталья рад был бы слушать эти истории хоть вечность– видно было, что у Чжун Ли их много. Но мужчина тактично улыбался и переводил тему на Тарталью. Видно было, что хотел узнать больше об этом актере, который своей игрой привлек внимание, заставил приходить еще и еще, чтобы сердце сжалось в очередной раз от испытанных эмоций.       Но это было на сцене. Это были бесчисленные роли, затмевающие настоящую личность, поглощающие в себя всего Тарталью, оставляя лишь строчки сценария, пылающие везде: в сердце, в глазах, на языке, на каждой части тела. Все это было на сцене.       А Тарталья был… ну, просто Тартальей. Болтуном, если кратко.       По большей части говорил именно он, а Чжун Ли его просто слушал, изредка вставляя свои замечания или посмеиваясь своим глубоким смехом, от которого Тарталью пробирала дрожь.       Тарталья рассказывал много, но все об одном: о работе. Раскрывал закулисье, репетиции, гримировку, признавался в волнении перед началом игры и во всепоглощающей эйфории на сцене. Немного рассказал об остальных актерах. Особенно– про Люмин. Про девушку, благодаря которой он в принципе оказался в театральном, а потом перебрался в этот театр и стал его частью.       Чжун Ли слушал с вежливой улыбкой на лице, но все же это было не то, о чем он хотел бы узнать. Он хотел перестать видеть актера перед собой– насмотрелся уже в театре за все это время– хотел увидеть Тарталью. И когда Аякс начал говорить про Люмин, тогда он увидел: в мягкой улыбке, теплом взгляде, чуть подрагивающих длинных ресницах, приподнятых бровях– Тарталью, любящего и благодарного. Хотелось еще, чуть дальше, чуть глубже­– покажи, расскажи! — но Тарталья смолкал, будто бы приходя в себя, и вновь рассказывал про театр.       Чжун ли терпеливо слушал, понимая: не время еще, не так быстро. Он и не стал бы сомневаться в этом парне. Ведь если привлек, значит есть что-то, что глаза не увидели, но почуяло сердце? Возможно, в вечной улыбке и неугасаемой смешинке, а возможно в плечах, постоянно напряженных, будто бы на них возложили что-то тяжелое и непосильное. А может, все дело было в голосе, то живом и громком, то надломленном и сожалеющем; а может виной всему тягучий омут голубых глаз, похожих на целую лагуну, сверкающую в лучах солнца? Чжун Ли не знал, и в голове его было много предположений, но ни одно из них не могло быть верным до тех пор, пока сам Тарталья не подтвердит их своими словами. Но он упорно уклонялся и рассказывал об одном и том же, как будто ненамеренно не подпуская Чжун Ли к личному, сокровенному и душевному.       Но Чжун Ли готов был подождать. Он с улыбкой наблюдал, как этот рыжий паренек уплетает заказанные суши, едва удерживая палочки между пальцами, а потом и вовсе смеется, когда Тарталья, нахмурившись, просит у официанта вилку, скрывая покрасневшие щеки. –Все никак не привыкну к здешней кухне, — усмехается он. –О, — выдыхает Чжун Ли. Вот оно.– Так Вы не местный?       Тарталья с улыбкой пожимает плечами и мотает головой. Усаживается поудобнее и задумчиво смотрит в окно, но вовсе не фокусируется на улице, скорее просто останавливает взгляд, а сам погружается в мысли. –Я родом из Снежной. Далековато отсюда, не так ли? — усмехается, а взгляд становится тоскливым, но улыбка с лица так и не сходит.– У нас совсем другая культура, другое мировоззрение. Как прибыл впервые сюда, еще мальцом, думал, что попал в другой мир. В волшебный и сказочный. Вернулся обратно домой и еще долго вспоминал все эти фонарики, драконов, всю эту музыку. Потом и поступил сюда. Родители, на удивление, были не против. Правда испугались, когда я спустя два года резко заявил, что забираю документы. Подумали, что собираюсь вернуться, а я им тут же заявил, что в театральный поступаю. Они, конечно, испугались, ведь я все-таки два года впустую потратил, но в принципе дали добро. И сейчас рады за меня.       Тарталья ностальгически улыбается. –А где Вы учились до того, как поступили в театральный? — решает поинтересоваться Чжун Ли.       Тарталья вздрагивает и будто бы выходит из транса. Моргает и смотрит немного удивленно, а потом опять улыбается, привычно и дежурно. –В экономическом университете. На факультете банковского дела. Интересно, но работать в каком-нибудь банке я бы не хотел. Скучно. А я такой человек, который умрет без активной деятельности. Так что к концу первого курса я начал прогуливать. Кое-как сдал летнюю сессию. На втором курсе совсем от рук отбился. Ну и забрал документы.       Тарталья неопределенно пожимает плечами– дает понять, что больше ему по этой теме сказать нечего. –Тяжело жить вдали от родственников? — решает спросить       Чжун Ли. Не хочет упускать ту ниточку, которую смог нащупать.       Тарталья усмехается, хотя усмешка выходит скорее привычкой, нежели настоящим выражением подорвавшихся эмоций. –Ну… — колеблется он, и Чжун Ли решает, что, наверное, все же перешел границу и задал слишком личный вопрос, но Тарталья все же отвечает, стыдливо и испуганно, но с блестящими глазами: — Конечно, скучаю. Безумно. Не вижу ни родителей, ни братьев и сестер. Немного тоскливо, когда видишь их и понимаешь, что родители стали старее, а ребятня– взрослее. Словно ты пропускаешь нечто важное. Особенно страшно, когда у кого-то появляется новое увлечение. Да что там увлечение– меняется привычка, говор. Все изменения ощущаешь как-то… болезненно. Словно ты какой-то другой, отделенный от семьи человек. Оторванный от них. Когда я уезжал на учебу в театральный, Тевкр читал по слогам. А когда вернулся, он прочитал мне сказку без единой запинки. Я удивился и был будто бы…– Тарталья закусывает губу и крутит пальцем в воздухе, пытаясь подобрать нужную фразу. Чжун Ли неожиданно улавливает его мысль, призрачно затаившуюся в воздухе. –Будто бы стал ненужным?       Тарталья вздрагивает и смотрит потряшенно и поверженно. Как будто Чжун Ли только что совершил выстрел прямо в его сердце, но выражение лица Чжун Ли не было выражением лица победителя– такой же проигравший, сожалеющий о многом, с дрожащими руками и уставшим взглядом.       Тарталья кивает. –В последний раз, когда видел Тевкра, прямо перед отъездом, я читал ему сказку перед сном. Вдруг он откажется от сказки, когда я приеду вновь? Или вдруг он станет избегать меня? Переходный возраст, к примеру. Отдалится от меня, запрется в своей комнате.       Тарталья опускает голову и будто становится меньше, незаметнее, а взгляд– тяжелее и безысходнее. Чжун Ли качает головой и старается улыбнуться как можно мягче. –Этого не избежать. Когда-нибудь дети перестают читать сказки и начинают читать философские трактаты. Вместо мультиков они смотрят ужасы и триллеры, а вместо разговоров о кроликах и белочках они спрашивают у тебя, как обстоят дела с экономикой. Нет и не будет ничего вечного. Но не стоит так отчаиваться. Всегда вместо чего-то одного приходит другое, — Чжун Ли раздумывает недолго, но после, видя, как прояснилось выражение лица Тартальи, решает продолжить: — У меня есть… — он запинается, — племянник. Так вышло, что я заботился о нем с детства. И я был тем, кто видел, как он взрослеет. Я до сих пор помню, как однажды он назвал сказки скучными и попросил убрать книгу и просто уйти. С того момента я больше ничего не читал ему. Я понимал, что это часть взросления, что он больше не маленький, но и смириться так просто не мог. И однажды он внезапно начал беседовать со мной о прочитанной книге. О книге, которую я читал когда-то, будучи даже старше его. С того дня мы разговаривали о книгах почти каждый вечер. А теперь… Теперь он съехал от меня. Стал совсем взрослым, ему нужна была свобода и самостоятельность. И я скучаю, даже очень, хотя мы продолжаем жить в одном городе. Но теперь, чтобы вместе выпить чай, нужно договариваться о встрече заранее. Теперь я иду в гости, а не на свою кухню. Это иное, чужое и пока что непонятное. Но я уверен в том, что вместе с этой переменой в нашу жизнь придет что-то новое. Главное показывать, что вы все еще вместе, что ты все еще здесь, рядом.       Тарталья сидит вытянутой струной и завороженно смотрит, а потом, будто очнувшись от транса, слабо улыбается и произносит: –Спасибо.       Чжун Ли улыбается в ответ, ощущая, как сердце заныло чужой тоской, чужими чувствами.       И все же Чжун Ли не ошибся.

***

      Тарталья вернулся в свою квартиру только под вечер. Они с Чжун Ли долго проболтали в ресторане, а потом еще прогулялись по парку, что был неподалеку. А после Чжун Ли любезно подвез его домой. Сидя в машине и наблюдая, как приближается знакомая многоэтажка, Тарталья невольно задумался: а как им стоит попрощаться? Идею с поцелуем он сразу же вытолкнул из головы– они знакомы всего пару часов. И что, что они видели друг друга в театре около месяца, а потом Чжун Ли явился к нему с букетом, что было явным знаком внимания– это еще ничего не значит. Что если Тарталья умудрился испортить впечатление о себе?       Тарталья кинул быстрый взгляд на Чжун Ли. Мужчина не выглядел недовольным, наоборот– раслабленная улыбка на его губах и теплый взгляд отзывались теплотой в груди. Тарталья закусил губу, чувствуя, как противно потеют ладошки и подрагивают коленки– трусливая школьница, не иначе. Аякс еле удержался, чтобы не ударить самого себя кулаком.       Машина тем временем подъехала к нужному подъезду и остановилась. –Что ж, — начинает Чжун Ли, выдергивая Тарталью из размышлений, — спасибо за то, что согласились уделить мне время. Было приятно узнать Вас получше, Тарталья.       И улыбнулся так нежно, что внизу живота все поплавилось.       Тарталья глупо кивнул, ощущая, как краснеют щеки.       Как же глупо… –Это Вам спасибо, — и глупо улыбается.– До свидания. Буквально выпрыгивает из машины, хлопая дверью сильнее, чем хотелось бы. Хмурится на самого себя и тихо матерится под нос, направляется в сторону подъездной двери и уже нащупывает в рюкзаке ключи, как вдруг слышит, что дверь машины открывается. Недоуменно оборачивается и видит, как Чжун Ли подходит к нему с букетом. –Вы забыли, — усмехается он.– Понимаю, что цветы быстро завянут, но пусть они будут напоминать Вам обо мне хотя бы до нашей следующей встречи. –Ага, — потрясенно выдавливает Тарталья, наблюдая, как Чжун Ли возвращается к машине. Спешит поскорее скользнуть в подъезд и бежит к двери своей квартиры.       Уже внутри переводит дыхание и хлопает себя по красным щекам. Ну как…как он мог забыть этот букет? Такой позор…       И в то же время другая часть кричала: «До следующей встречи! До следующей!»       Значит, он планирует еще раз встретиться с ним? Может, Тарталья все же оказался не таким провальным? Хотя над прощанием явно следует поработать… –Ну и придурок я… –Согласен, — доносится откуда-то из глубины квартиры.       Тарталья вздрагивает: гостей он не ждал. Разувается и быстрыми шагами идет в сторону источника звука. Бросает взгляд на толстенный учебник по экономике и, не долго думая, хватает его.       Единственный источник света проливался из кухни. Оттуда и слышалась возня. Тарталья, сглотнув вязкий ком, направился туда, покрепче сжимая книгу. Старается идти как можно тише, но тяжелое дыхание, кажется, слышно за милю.       И вот– он уже видит кусочек кухни, открывающий вид на стол, а также видит чью-то руку, держащую нож. Мурашки пробегаются вдоль позвоночника, а сознание тут же начинает просчитывать, насколько быстро и с какого размаху нужно ударить вора– убийцу? — чтобы вырубить его.       Последний шаг– самый широкий, чтобы завернуть за угол и встать в самом проходе, успевая запрокинуть руки и сжать в страхе губы в тонкую линию.       Но Тарталья так и застывает на пороге. –Ого, — слышится удивленный вздох, –ну ты точно придурок, Аякс.       Тарталья хлопает глазами и медленно опускает руки. –Скара?       Нарушитель невозмутимо восседал на стуле, поедая бутерброд и, казалось, совсем игнорировал присутствие в комнате хозяина квартиры. Вальяжно закинув ногу на ногу, вертел в руке нож и периодически поглядывал на кружку с чаем: проверял, успел ли тот наконец-то остыть, а то всухомятку есть бутерброд было весьма утомительно. И взгляд сапфировых глаз был до того скучающим и безразличным, что Тарталья невольно опустил плечи и упал на стул напротив.       Сидели в тишине несколько минут. Скарамучча доел бутерброд и, заметив, что чай наконец-то остыл, по-хозяйски порылся в шкафчиках и нашел припрятанную шоколадку. Под молчаливым взглядом Тартальи раскрыл обертку и без тени сомнений откусил кусочек и отпил чай. Потом все же бросил взгляд на притихшего рыжего и, подумав, отломал плитку шоколада и положил перед Тартальей. Аякс посмотрел на криво отломанный кусочек с жалостью и, вздохнув, все же съел. –Так как ты сюда попал? — наконец спрашивает Тарталья.       Скарамучча пожал плечами, будто ответ лежал на поверхности, а Тарталья– круглый дурак, который этого не понимает. –Открыл дверь. –Она была закрыта.       Скарамучча цокнул языком и закатил глаза. –Ясное дело, что она будет закрыта. А я просто открыл ее. С помощью этого, — и показывает изогнутую проволоку.       Тарталья охает. –Это взлом. –Дать телефон, чтобы ты мог позвонить в полицию?       Скарамучча щурит глаза и улыбается притворно приторно, от чего сводит скулы. Ну вот может он быть таким противным, откуда вообще такой характер взялся?       Тарталья махнул рукой и вновь вздохнул, ощущая, как недавняя злоба исчезает. Все-таки это Скара. Было бы скучно, не будь он таким. И, возможно, они бы даже никогда и не подружились даже. –Так что ты здесь делаешь? — спрашивает Тарталья.       У Скарамуччи на лице неописуемое выражение: и злость, и обида, и возмущение, и чистый шок– все смешалось. Только лицо покраснело, глаза сощурились в тонкую полоску– да так, что из-под век только сапфир и выглядывал– а из ушей вот-вот норовил пойти пар. Еще так забавно сжал руки в кулаки и вжал голову в плечи, что так и хотелось потрепать по голове. Да только Скара все равно что дикое животное: только тронь– и руку откусит. –Мы договаривались, — сквозь стиснутые зубы произносит Скарамучча и почти что шипит.       И тут Тарталья вспоминает.       Да, договаривались. Еще неделю назад, а потом и вчера уточняли. Хотели в приставку поиграть. Да только мистер Чжун Ли до того в душу влез, что Тарталья совсем забыл о своем друге. Единственном и лучшем, на минуточку!       Стало стыдно и неловко. Тарталья поджал губы и виновато потупил взгляд, запуская руку в кудрявые волосы. –Прости, я забыл.       Под тяжелым взглядом Скарамуччи и воздух становится тяжелее. Темноволосый хмыкает и нетерпеливо топает ногой– ждет объяснений. –Помнишь, я рассказывал о том мужчине, которого видел в театре?       Скарамучча хмурится, силясь вспомнить из многочисленных рассказов Тартальи одно-единственное лицо. –Это тот, который типо сладкий папочка?       Тарталья фыркает. –Именно. После выступления он пришел ко мне в гримерку, подарил огромный букет роз сводил в ресторан. А потом еще до дома подвез.       Скарамучча присвистнул. –Полагаю, по такой причине действительно можно забыть о своем старом друге. Особенно когда есть возможность заиметь себе хорошенького хахаля. –Завидуй молча, — Тарталья хмыкает и выходит из кухни, чтобы переместить свое уставшее тело на кровать. Скарамучча следует за ним и садится на кровати в позе лотоса, пока Тарталья, вальяжно раскинув руки и ноги, наслаждался тем, как расслабилось его тело. –Так и как все прошло? — спрашивает Скарамучча. –Ну, — мнется Тарталья, — нормально. Мне понравилось. –Именно поэтому ты назвал себя придурком, как только оказался дома? –Отвали, — бросает Тарталья, смущенно глядя в свое отражение в кружке.– Просто он такой…идеальный. А я немного не такой. –Что, — Скарамучча складывает руки на груди, — воображал себя альфа-самцом, а по итогу оказался слабой омежкой? –Да иди ты, — рычит Тарталья и запускает в друга подушкой, которую тот, конечно же, с легкостью ловит.– Просто… Я даже не знаю. Он такой образованный, вежливый, а я как оборвыш с улицы. В прочем, таким я был. И, как оказалось, до сих пор от части таким являюсь. Я боялся, что он разочаруется во мне, но он дал явный намек на то, что хочет встретиться со мной еще раз. –Забей, — Скарамучча лениво зевает.– Если намекнул, значит все впорядке. Видать, он увидел в тебе то, что ему нужно было. А ты, как ни пытайся, все равно не сможешь скрыть свое нутро.       Тарталья горько усмехается. –Нутро бедняка? –И это тоже, — кивает Скара.– Ну а вообще я говорил про нутро омежки.       Тарталья страдальчески стонет, накрывая лицо подушкой. Порой Скарамучча просто невыносим. Однако признать стоит: своим присутствием и своей тупой фразой он все же сгладил бушующее волнение внутри Тартальи. Стало чуточку лучше. –Так что? Пойдем играть в приставку?       Тарталья приподнимается на локтях и пытливо смотрит на Скарамуччу: разве не за этим он сюда пришел? — но Скара мотает головой. –У меня комендантский час.       Тарталья округляет свои глаза настолько, насколько это вообще можно было, и хватает ртом воздух, как оказавшаяся на суше рыбешка. Зрелище смешное, но как-то не до смеха было. –Это что еще за фигня?       Скарамучча пожимает плечами. Взгляд становится тусклым, почти беспомощным, а плечи невольно поникли. Да и сам он весь ссутулился, стал меньше и хрупче. –Она опять взбесилась непонятно чего. Просто на пустом месте. Я даже сообразить ничего не успел, как она ворвалась в комнату и начала кричать. Даже обвинений не было. Просто одно и то же: «Ты придурок, неблагодарный, ничего не понимаешь и никогда не поймешь!» А потом объявила, что отныне в девять вечера я должен быть дома, иначе она выгонит меня.       Тарталья шокированно вглядывается в лицо Скарамуччи, словно пытаясь там найти хоть долю шутки, но не находит ничего, кроме потерянности. Все же Скарамучча никогда не шутит, когда дело касается его матери. Тарталья одного не понимает: как Скарамучча терпит все это со своим-то характером?       –Так чего не уйдешь? Так будет лучше. Деньги у тебя есть. Можешь пожить у меня, если хочешь. Да сколько угодно живи.       Скарамучча горько усмехается и вздыхает.       –Не могу я ее оставить. За ней присматривать нужно. С ней явно что-то не то, и будет лучше, если я проконтролирую.       Тарталья закатывает глаза и вскидывает руки.       –Архонты! — восклицает он.– Ты пытаешься проконтролировать ее уже не первый год. И с каждым разом все только хуже. Ты либо уйдешь, либо сдашь ее психиатрам, либо она тебя убьет когда-нибудь.       Скарамучча сверкнул глазами и поджал губы, но бросил одно-единственное тихое: –Ты не понимаешь.       И резко встает с кровати и уходит. Тарталья кидается за ним. –Скар, — жалостливо произносит он.– Ради архонтов, прости, я не хотел…       Уже в прихожей Скарамучча останавливается. –Я не злюсь. На тебя.       И, прежде чем уйти, пытается выдавить из себя улыбку, но выходит лишь жалкое подобие.

***

      Альбедо с тихим стоном приподнимается на локтях и берет с прикроватного столика телефон. Глаза прикрыты, губы искривлены в недоумении, волосы растрепаны. Тело, с которого слетело одеяло, тут же обдало неприятной прохладой, и вся кожа покрылась мурашками. Альбедо морщится, когда в глаза врезается свет от экрана телефона. –Да? — произносит он, даже не стараясь придать своему голосу бодрости.       На другом проводе слышится возня и сбитое дыхание. –Альбедо, извини за столь поздний звонок. Знаю, что ты недавно вернулся с работы и ты наверняка устал, но дело неотложное и очень-очень срочное– –Барбара, — Альбедо вздыхает, — все хорошо. Ближе к делу.       Девушка выдыхает и секунду колеблется. К ней кто-то обращается, что-то говорит, и она тихо мычит в ответ.       –Розария только что столкнулась с дежурными. Они сказали, что недавно доставили мужчину. Труп, я имею в виду. Вот. И у него не было глаз. Розария говорила, что ты недавно рассматривал похожий… случай. Она думает, что тебе не помешает приехать и взглянуть на все самому.       Альбедо на мгновение так и замирает: с телефоном у уха, в помятой одежде, лохматый и сонный. Но уже спустя секунду он кидает «Скоро буду», умывает лицо холодной водой и, накинув на себя одежду, висящую на стуле– благо, он все готовит с вечера– в спешке покидает квартиру, садясь в машину.       Едва прошло десять минут, как он уже был около больницы. У самого входа его уже ожидали Барбара и Розария. Их смена уже закончилась, но они любезно остались подождать его, и Альбедо мог бы даже обнять каждую и, быть может, расцеловать на радостях, если бы не умел так хорошо скрывать бушующие эмоции.       –Как давно? — только и спрашивает он, когда подходит к девушкам.       Барбара неловко перекатывается с пятки на носок и обратно, смотря в сторону: не хочет слышать то, о чем может рассказать Розария.       Розария тем временем стоит и чуть улыбается уголками глаз. Поправляет челку, закуривает и выдыхает дым в сторону.       –Обнаружили буквально час назад. Вот только провалялся он бездна знает сколько. Видно, что не свежий.       На последней фразе Барбара шмыгает носом и отходит подальше, делая вид, что пишет кому-то. Альбедо кивает Розарии– негласный знак, чтобы они говорили потише и не беспокоили Барбару. Розария на это усмехается, но просьбу выполняет. –Скорее всего больше дня. Запах стоял невыносимый. Из судмедэкспертов там сейчас новички в основном. Впервые столкнулись с криминальщиной, — она усмехается и качает головой, но, заметив, как Альбедо нахмурился, добавила: — Ты не переживай. Я сказала им, что ты приедешь. Попросила не начинать без тебя.       Альбедо поблагодарил ее и, кивнув на прощание, направился в морг.       Уже на пути застегивая халат и надевая перчатки, он здоровается с двумя судмедэкспертами– совсем молодыми парнишками, чьи лица исказились в отвращении и неестественно побледнели. Альбедо вздохнул. Жаль, Сахарозы нет рядом. Она бы смогла заменить двоих несчастных врачей одним своим присутствием. Да только звонить ей и вытягивать ее в положенное время отдыха он не мог: совесть не позволяла.       –Приступим, — бросил он, стараясь не обращать внимание на то, как задрожали руки стоящего рядом парня.       Невольно вспомнился Итер, такой же напуганный и до смешного неловкий и потерянный. Как котенок. Губы Альбедо, скрытые маской, растянулись в легкой улыбке. Но она тут же пропала, как только он стянул простынь с мертвеца.       Что ж. Теперь он не сомневался в том, что следствию понадобится детектив.