Бесконечный поезд

      Кадзуха эту ночь запомнил навсегда. Вспоминая о ней, он до сих пор мог чувствовать невыносимый запах гари, оседающий глубоко в легких, жар огня и так резко контрастирующий с ним холод ужаса.       Его лучшего друга не стало в ночь с 5 по 6 августа.       «Прости, Томо», — почему-то именно эта фраза стала последней, которую Кадзуха сказал перед могилой друга.       За что он просил прощения? Наверное, за многое: за то, что не среагировал вовремя, за то, что не успел, за то, что даже не попытался спасти. Хотя сейчас Кадзуха здраво понимал, что спасти Томо он никак не мог. Так за что же он просил прощения сейчас, раз за разом перечитывая собственноручно написанную статью? Он и сам уже не понимал.       Люди должны были знать правду, убийца должен был быть пойман и наказан, Кадзуха должен был выполнить свой долг, а Томо… Он должен был упокоиться с миром. Он не заслужил такой смерти, только не он…       В ту ночь Кадзуха не спал. Пытался сделать домашнюю работу по физике, но сам мыслями был в прочитанных книгах. Думал о том, как хорошо было бы вместе с Томо побывать в Фонтейне, о котором они так много читали, как хорошо было бы объехать весь Тейват и скупить все диковинные цветы, какие они только смогут найти, чтобы сделать из них сухоцветы, а после — красиво вкладывать в любимые книги. Кадзуха едва успел вынырнуть из собственных мыслей, когда услышал вой сирены, а после — увидел огни мигалки и проносящуюся пожарную машину. Мурашки пробежали по коже, когда он понял, в какую сторону — в сторону чьего дома — понеслись машины, но он лишь помотал головой и уткнулся в тетрадь.       А потом все заметалось в панической скорости. Сначала в комнату ворвались родители, наперебой говоря о пожаре, и все, что уловил Кадзуха, было имя его друга. Большего и не требовалось. Кадзуха сорвался с места и побежал в своей домашней одежде, едва успевая обуть кроссовки, то и дело спотыкаясь и падая, разбивая локти и колени о еще теплый после жаркого летнего дня асфальт.       Дом Томо находился в получасе спокойной и размеренной ходьбы от дома Кадзухи, который по пути к дому друга любил наслаждаться тишиной их райончика и красивой местностью. Однако в тот момент Кадзуха преодолел это расстояние в 10 минут, смешивая в своих глазах мелькающие переулки, дома и деревья в парке. Все это было уже неважным. Сердце стучало невыносимо громко и жалобно, ныло о том, что что-то случилось, что что-то плохое поджидает его за приближающимся последним поворотом.       Стоило только завернуть за угол, как в лицо плеснул жар, а глаза ослепила яркая вспышка огня. Все происходящее в один миг превратилось в сущий кошмар, поверить в который было тяжело и болезненно страшно.       Уютный двухэтажный домик с небольшим садиком, где Кадзуха, дурачась, любил декламировать свои стихи под смешки Томо, крыша, с которой они часто наблюдали закаты и рассветы — все это, дорогое сердцу, теперь было скрыто за огромным столбом огня.       Кадзуха не знал, что ощутил первее: необъятный ужас, неверие в происходящее или мертвенное смирение. А может, и все сразу. Может, боясь самого худшего и отказываясь признавать в горящем доме полюбившееся ему место, он уже в глубине души понимал, какую новость ему предстояло услышать. Потому что среди толпы собравшихся зевах Кадзуха не увидел ни родителей Томо, ни его самого.       Пожар пытались потушить в течение двух часов. Кадзуха все это время стоял поодаль ото всех, не смея сдвинуться с места. За ним приходили и его родители, уговаривали пойти лечь спать или хотя бы вернуться домой, чтобы прийти в себя, но Кадзуха как будто не слышал их и даже не видел. Все, что существовало для него в тот момент, был горящий дом. Хотя, наверное, сейчас парень, отошедший от пережитого ужаса, сказал бы более поэтично: горели воспоминания. Горело все то, чего уже никогда нельзя будет вернуть.       Как только огонь поутих, спасатели тут же ринулись внутрь, но не за тем, чтобы спасти выживших — чтобы вынести тела умерших. Наверное, если бы не мать, держащая Кадзуху за руку, тот бы уже и сам давно бросился в огонь, лелея в душе слепую надежду, что все хорошо, что его друг, его самый лучший и самый любимый друг, будет жив. Но мозг все еще работал трезво, посылая по всему телу леденящую тревогу.       И вот — пожарные выбежали на улицу, держа на носилках людей. Кадзуха тут же ринулся к ним, расталкивая людей, минуя полицейских и на все вопросы кидая короткое «Он мой друг». Едва ли этой фразы могло быть достаточно, чтобы подростка подпустили ближе, но мужчина в полицейской форме устало вздохнул и рукой махнул остальным, давая знак, чтобы те не вмешивались. И так Кадзуха оказался рядом с носилками. Первой, кого увидел Кадзуха, была мать Томо. Все ее тело обгорело, даже волосы, поэтому узнал ее Кадзуха только по выпирающей груди. Все остальное — месиво обгоревшей кожи, от которой до сих пор шел дым, красные и синие гематомы по всему телу. Правее — труп отца Томо. Сгоревший едва ли не до костей, черный, с открытым ртом, откуда выглядывал неровный ряд зубов, пробивающийся сквозь выженные щеки.       Кадзуха не хотел поворачивать голову в сторону последнего тела. Знал, что его там ждет, знал, какую картину ему предстоит увидеть, знал, какой ужас испытает, знал, какой вердикт вынесет ему судьба. Знал, но не понимал, насколько же сильно будет больно и насколько долго это воспоминание будет преследовать его по ночам. — Эй, Кадзуха! Погляди, что у меня!       Кадзуха оторвался от книги и бросил взгляд на подходящего к нему друга. Счастливый, со своей неизменной широкой улыбкой и блестящими, чуть прищуренными, глазами. От такого его вида настроение тут же улучшалось, а стоило только взглянуть на счастье, отраженное в чужом лице. — Гляди, сколько конфет и писем!       Кадзуха присвистнул. — Да ты, Томо, популярностью у девчонок не обделен. — А то, — хмыкает парень.       Руку запускает в свои волосы, собранные в хвостик, такие пушистые и мягкие, что Кадзуха не может сдержать улыбки.       Томо действительно был красив собой: острые черты лица, мягкий взгляд карих глаз, крепкое телосложение, нежная кожа, тонкие длинные пальцы, вносящий некую изюминку шрам на переносице, уверенность, сквозящая из каждой клеточки, мелодичный, едва ли не певчий, переливающийся голос. А еще доброта. — Правда, жаль мне их, — вздыхает Томо. — Не могу я ответить им взаимностью. Меня одного на всех не хватит. Да и ты сам понимаешь: мое сердце принадлежит только одной даме.       И руку прикладывает к груди на рыцарский манер, от чего Кадзуха прыскает от смеха в кулак. — Вот только почему-то именно ей ты не можешь признаться.       Мгновение — и Томо заливается красным до кончиков ушей. — Признаюсь! Просто не сегодня. Я…это, — мямлит и кусает губы, бегая глазами по комнате, — просто она не готова. — Она не готова или ты?       Томо ойкает и шутливо толкает Кадзуху в плечо, но тот лишь сильнее забавляется такой картине.       Томо очень забавный, когда смущается.       И нет ничего удивительного в том, что такой, как он, нравится многим. Кадзуха был просто счастлив быть другом такого приятного человека, как Томо.       Неестественный прогиб в пояснице, верхние и нижние конечности, потемневшие и огрубевшие, были согнуты к телу, почти кукольно, как будто вместо костей и мышц — сплошной пластик. Кукла. Дурацкая кукла — не Томо. — Кадзуха-а, — скучающе тянет и тыкает пальцем в чужую щеку, — мне скучно.       Кадзуха вздыхает и переводит взгляд на друга, зарывшегося головой в парту. — И?       Томо фыркает и поднимает голову, силясь смотреть злобно и устрашающе, а у самого волосы торчат в разные стороны и воротник помят. — Развесели меня. — Я похож на клоуна?       Томо хмурится и тыкает в Кадзуху пальцем. — Нет. Но ты как экспонат на выставке. За тобой интересно наблюдать, у тебя очень необычная внешность, — и задумывается, сощурив глаза. — Эх, Кадзуха… Тебе бы с твоим писательством и внешностью в сми податься. Там красавчиков любят.       Кадзуха пожимает плечами и отворачивается, желая проигнорировать сказанное, но слова все же проникают глубоко в голову, прочно закрепляясь где-то на подкорке сознания. — Кадзуха-а, — вновь тянет Томо, — почитай мне свои стихи.       И Кадзуха не может отказать. Не тогда, когда его творчество так любят и ценят. Не тогда, когда его поддерживают так искренне.       Волосы Томо почти полностью обгорели. От прежних пружинистых мягких прядей осталась лишь редкая солома, такая же потемневшая, как и все тело. Пальцы Кадзухи дрожали. Они все еще помнили прикосновения к этим волосам, помнили их мягкость, то, как они слегка путались, помнили запах персикового шампуня, помнили их блеск на солнце. Помнили, но не узнавали сейчас. Отказывались узнавать в торчащих углях светлые пряди. — Кадзуха, как думаешь, я рассвет или закат?       Кадзуха пожимает плечами и хмурится. Пытается обдумать вопрос, пока Томо смотрит так внимательно, что тело пробирает дрожь. Да, все же его друг очень любил задавать странные вопросы со странной серьезностью. Но Кадзуха привык. И на каждый такой вопрос он находил ответ. Вот и сейчас нашел. — Ты и ни рассвет, и ни закат, — вздыхает Кадзуха.– Ты ясный день. Яркое теплое солнце, поющие птицы, зеленая мягкая трава, шелестящие листвой деревья, легкий ветер. Рассвет и закат — это про людей переменчивых. Не про тебя. Ты всегда будешь самим собой, Томо.       Томо улыбается и треплет Кадзуху по волосам. — Не умею я рассуждать так же, как и ты, но мне почему-то кажется, что ты рассвет.       Кадзуха усмехается. Хочет спросить, почему именно рассвет, но понимает, что Томо не ответит. Просто пожмет плечами. А он, Кадзуха, наверное, и сам однажды все поймет. Самостоятельно придет к этому выводу и расскажет другу, чтобы тот со своей неизменной широкой улыбкой кивнул и вновь потрепал его по волосам. Все же он действительно не меняется.       Под действием высокой температуры мягкие ткани сгорели до такой степени, что брюшная полость раскрылась, обнажая поврежденные от пожара органы, уменьшенные в размерах, сухие, с бугристой поверхностью. Суставы на руках были вскрыты, из конечностей торчали кости, из открытого рта вываливался обугленный язык. Кадзуха смотрел на это тело и не узнавал его. Не узнавал Томо. Не узнавал и не хотел узнавать. Кажется, его ноги подкосились, потому что в тот же момент он почувствовал, как его подхватывают и что-то говорят ему, но он не слышал. Все словно в тумане, где единственное, что можно было разглядеть, это обугленное, изуродованное тело. — Вот я все думал, кем я хочу стать в будущем, — Томо откинулся на спинку стула, задумчиво просматривая картинки в книге. — Думал, что пойду на учителя, как папа, или на врача, как мама. Но что-то не находил никакой мотивации. Типо… Я что, должен учить весь этот огромный материал, чтобы сдать экзамен и поступить в универ, чтобы учить еще больше, и по итогу работать просто потому что так надо? А где же наше предназначение? — Томо топает ногой и подскакивает со стула, подходя к Кадзухе. — Вот ты, например. Ты знаешь, для чего вообще был рожден?       Кадзуха неловко пожимает плечами. Ему никогда до этого не приходилось отвечать на подобные вопросы. Да, он думал об этом, но никогда не приходил к одному верному ответу. Да и есть ли вообще единственный верный ответ на такой вопрос? Он и сам не знал.       А Томо все продолжал, расхаживая по комнате: — У каждого из нас должна быть хотя бы одна цель. Хотя бы одна причина, почему он живет. Что-то, что он сможет оставить после себя. И я долго думал об этом, пока не понял, чего я действительно хочу, — Томо остановился посреди комнаты и посмотрел на Кадзуху, и от этого взгляда веяло такой уверенностью, что Кадзуха невольно поежился. — Я хочу помогать людям. Хочу быть тем, кто не оставит после себя ничего материального, но оставит после себя кучу исцеленных сердец. Я решил, что стану волонтером.       Кадзуха усмехается. Как же это похоже на Томо. — Теперь я не исчезну бесследно. Что насчет тебя, Кадзуха?       Кадзуха сильнее стискивает пальцы, ногти впиваются в кожу, но парень не чувствует боли. По крайней мере, физической. А вот душа — душа болит, кричит, изнывает от боли, сгорает в муках, но никак не может догореть окончательно. Ужасная пытка, которая не имеет конца. Нет. Не так все должно было закончиться. Не так. Все, что осталось от Томо, были статьи в газетах о загадочном пожаре. Никаких сердец — даже его собственное исчезло, сгорело в этом доме.       Кадзуха поднимает взгляд чуть выше. — Томо, не смотри на меня так. Я не пойду с тобой на этот фильм. Не люблю ужасы, понимаешь? — Ну пожалуйста-а, Кадзуха!       У Томо глаза настолько темно-синие, что почти отливают фиолетовым. И взгляд вечно теплый, но в то же время уверенный и заглядывающий тебе прямо в душу. Непередаваемые ощущения. Такому взгляду не получалось противиться. Никогда.       Вот и сейчас Кадзухе пришлось со вздохом согласиться.       Глаза у Томо были красивые. Каждый это подмечал.       Глазницы были пустыми, внутри– лишь запекшаяся бурая кровь. И больше ничего. Пустота.       Кажется, Кадзуха закричал. Но крик этот будто вырвался из груди самостоятельно, неожиданно и неконтролируемо. Голова загудела, краски вокруг смешались, звуки превратились в один сплошной белый шум. Кажется, подул сильный ветер, обдувающий своей прохладой это жаркое место. Словно ад вдруг оказался в человеческом мире.       Перед глазами всплыл образ друга, и вот — вместо сгоревшего тела на носилках лежал красивый подросток, у которого еще вся жизнь впереди. — Не время спать, Томо, — шепчет Кадзуха дрожащими губами. — У нас много дел. Томо, вставай, ну же…       И тянет дрожащую руку к руке Томо. Но все, чего касаются пальцы, это обездвиженное тело — не друг, не Томо. Не он. Кончики пальцев чувствовали обугленную кожу, твердую, словно асфальт, и ужасно горячую. Парень в спешке одернул руку, наблюдая, как на его коже осела грязная копоть. Пахло горелым мясом. — Я Томо, давай дружить? — Кадзуха, ты мой лучший друг! — Кадзуха, мне так нравятся твои стихи, ты обязан связать с писательством свою жизнь! — Кадзуха, ты прекрасный человек. — Кадзуха, я тебя ни за что не брошу. — Кадзуха, давай поступим в один город? — Кадзуха, давай пойдем в поход? Ты ведь любишь природу! — Кадзуха, давай вместе начнем ходить на занятия по гитаре? — Кадзуха! — Кадзуха! Кадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзухакадзуха –Помни меня.

***

      Горо вздохнул, устало зарываясь пальцами в пряди. В груди резко потяжелело, будто сердце превратилось в камень, тянущий все тело вниз, заставляя опустить голову и ослабленно осесть на диване. Он и не думал, что рассказывать о случившемся все еще будет так тяжело.       Хэйдзо не выражал ни одной эмоции. Сидел задумчиво, почти не дыша, и смотрел куда-то вниз.       Горо оставалось лишь продолжить свою часть истории, вновь погружаясь в не самые приятные воспоминания. — После этого судмедэкспертиза объявила, что глаз не было не из-за пожара — их вырезали еще до этого. Тогда же и выдвинули идею о том, что пожар все же произошел из-за поджога. Убийцу начали искать, но улик было слишком мало, поэтому дело закрыли. Кадзуха не мог смириться с этим, а потому решил пойти в журналисты, чтобы выдвинуть это дело в массы. Вызвать недовольство людей и заставить полицию работать, чтобы добиться справедливости. Я же учился в полицейской академии и случайно познакомился с Кадзухой на втором году обучения. У них тогда от университета было какое-то задание, нужно было взять интервью у студентов разной специальности. Кадзуха пришел к нам. Если сначала вопросы были типичными и безобидными, то потом они переросли в нечто провокационное. Мы с ним еще тогда здорово поспорили, и Кадзуха так бы и ушел, если бы я случайно не вывел его на откровенный разговор. Вернее, я просто не подумал и выдал первое, что пришло на ум, а Кадзуха на эмоциях рассказал мне о бездействии полиции, которая продолжается уже не первый год. Можно сказать, Кадзуха мне глаза раскрыл. Слово за слово, и мы сдружились. Со временем Кадзуха рассказал мне о той трагедии в мельчайших подробностях, и я проникся еще большим сочувствием. А потом, работая в Инадзуме, до меня долетел слух о жестоком убийстве ребенка в Ли Юэ. Примечательным было то, что у нее были вырезаны глаза. Вот тогда я и решил, что, возможно, смогу напасть на след. Перевелся в Ли Юэ, заодно посвятив во все Кадзуху. Тот без промедления отправился вместе со мной. Так мы и начали следить за всем происходящим, чтобы рано или поздно вычислить убийцу.       Хэйдзо нахмурился и нетерпеливо дернул рукой. — Что еще за убийство маленькой девочки? Почему я ничего об этом не знаю? Этого дела не было в перечне других убийств, хотя я спрашивал, были ли другие подобные случаи. — Это убийство произошло около года назад. Это было зверское убийство маленького ребенка, которого няни оставили без присмотра. Если бы дело придали высокой огласке, оно бы вызвало массу протестов людей, а на носу было принятие нового закона по торговле. Ли Юэ — страна торговли. Этот закон значил многое для нее. Сыграло на руку еще и то, что девочка была из приюта. Ее смерть было очень легко сокрыть, так что о произошедшем знали лишь немногие.       Хэйдзо цокнул языком и закатил глаза. — Вот поэтому я и не люблю вас, полицейских. Жизни граждан для вас стоят ниже плюшек от властей, которым в свою очередь тоже плевать на свой народ — лишь бы поплотнее карманы набить, — Хэйдзо шумно вздохнул, пытаясь успокоиться, но по дрожащим плечам было понятно, что он крайне зол. — Черт, да если бы тогда полиция оперативно среагировала и начала поиск убийцы, сейчас всех этих жертв могло бы и не быть!       Горо поджал губы, но ничего не ответил. Детектив был прав, более чем.       Хэйдзо шумно выдохнул и резко встал с места, принимаясь расхаживать по комнате, усиленно о чем-то думая. — Мне нужны материалы по этому убийству. Дело из полицейского участка, газетные вырезки, статьи — все что угодно. Чем больше, тем лучше.       Горо помотал головой. — Слишком много времени прошло. Дело давно забыли, улик сейчас не отыскать. Это пустая трата времени. — Нет, — бросает Хэйдзо и смотрит так пронзительно, что Горо казалось, что в нем вот-вот прожгут дыру. — Улики всегда можно отыскать, если хорошенько поискать. Нам нужно связать все воедино. Инадзума, Инадзума… Почему убийце пришлось бежать, если улик и так было недостаточно, чтобы его найти? Почему именно Ли Юэ? Священник в храме… Нам нужно срочно опросить его! Та женщина — кто она? Почему он так замялся? И что за странные прихожане у него? Не секта ли там? Нужно просмотреть дело об убийстве ребенка… Горо! — Горо так и подскочил на месте, когда детектив внезапно обратился к нему в таком приказном тоне. — Кадзуха ведь знает об этом деле?       Горо сглотнул и отвел взгляд в сторону. Глупо скрывать. К тому же, он для Хэйдзо как открытая книга. Тот уже понял, что его друг был замешан в расследовании этого дела. Оставалось лишь кивнуть и сильнее вжаться в диван. Ужасное чувство, будто он подставляет Кадзуху, не давало покоя. Но разве был у него выбор? — Я принесу все материалы, которые тебе нужны. И принесу все то, что написал Кадзуха. Эти статьи он так и не опубликовал из-за давления со стороны полиции. Но, Хэйдзо, не подставляй его, я прошу тебя.       Хэйдзо хмыкнул. Горо поднял на того глаза, поджав губы. У Кадзухи могли быть серьезные проблемы, начиная от материалов, от которых он должен был избавиться и заканчивая данными, которые ему в тайне ото всех передавал Горо. — Вот бываешь же ты реально тупым, Горо, — язвит Хэйдзо и под удивленным взглядом следователя присаживается напротив. — Мы с тобой и так собираемся работать в тайне от твоего руководства. Нам никто не даст ордер на допрос священника, понимаешь? У нас недостаточно весомые аргументы для них. Старая песня, проходили ее уже сотню раз. Так что если я сдам Кадзуху, значит сдам и нас с тобой.       Горо облегченно выдохнул. Все-таки Кадзуха будет в порядке. Однако будет ли в порядке он сам, идя наперекор перечню полицейских правил и обязанностей? Его бы за такое могли бы понизить в звании, а еще хуже — уволить.       Хэйдзо, кажется, понял причину замешательства на лице Горо, но говорить ничего не стал. В конце концов, он и сам рисковал, прибегая к таким методам. Но поделать с этим он ничего не мог. Когда дело касалось справедливости, он был готов на многое. Даже если это могло плохо кончиться для него самого.

***

      Венти чувствует, что тонет. Чувствует, как вода с тяжестью наваливается на все его тело, тянет вниз, прямиком ко дну, которого, кажется, и нет вовсе. Тело все идет вниз и вниз, вниз и вниз. Хочется сделать вдох, грудную клетку саднит от заканчивающегося кислорода, и вот — Венти все же приоткрывает рот, инстинктивно пытаясь вдохнуть воздух, но лишь захлебывается водой, которая теперь заполняет собой дыхательные пути. Легкие разрываются, грудь горит и беспомощно дрожит. Секунды тянутся невыносимо тяжёлыми метрами, погружая безвольное тело все глубже в пучину темных вод, поближе к смерти, прямиком в ее объятья.       Взгляд беспомощно цепляется за солнечные лучи, пробивающиеся сквозь толщу воды и падающие на бледное лицо.       «Красиво», — думает Венти.       Чувствует, что он улыбается, но не понимает этого. Как и не понимает чувство странной эйфории. Опьяняет и успокаивает. Так угасало сознание. Боли не было, не было страха.       А смерть уже подкралась к душе, схватила ее в свои костлявые руки, сцепила острые пальцы на ней, царапая и издеваясь.       Но страшно не было.       Только спокойствие.       Лучше бы это был ты.       Не он.       Венти резко сел в кровати. Сон. Это был просто сон.       Сон ли?       Все тело сковала дрожь. Пытаясь унять свою панику, Венти только сейчас понял, что надрывно рыдал, переходя на сдавленный крик. Грудная клетка саднила. Стало ещё страшнее.       Парень схватил свои волосы, дёрнул за косички, выбивая пряди из резинки — пытался прояснить свое сознание, но не выходило. Паника захлестнула с головой, залилась в глотку, как вода, и заполнила собой все тело. Не вдохнуть и не выдохнуть.       Венти беспомощно закрыл глаза, кажется, он молился архонтам, судя по тому, как судорожно шевелились его губы. А может, он извинялся. Опять. Парень и сам не контролировал, что делал сейчас. Как и не понимал, что на его плечи положили руки и бережно сжали, пытаясь докричаться до него. И только когда чужие руки, холодные и нежные, коснулись его рук и убрали в стороны, поглаживая подушечками пальцев, Венти смог прийти в себя. —Архонты, Венти, что случилось? —Сяо…— тихо произнес Венти, шмыгнул носом и, сорвавшись с места, накинулся на парня, обнимая и прижимая как можно ближе к себе.       Рыдания с новой силой вырвались из его груди, и контролировать их стало невозможно. Венти рыдал навзрыд, настолько сильно, что голова гудела, а ослабшее тело повисло на чужих плечах.       Сяо, напуганный и встревоженный, только и мог, что обнимать Венти и гладить по вздрагивающей спине. Ни одно слово не могло выразить все то, что испытывал Сяо, слушая такие жалобные рыдания, и поэтому он молчаливо оставался рядом, ожидая, когда Венти хотя бы немного полегчает. Это все, что он мог сделать сейчас.       А Венти все никак не мог успокоиться. Судорожно сжимал ткань чужой толстовки, всхлипывал куда-то в плечо и все продолжал что-то неустанно говорить, то переходя на шепот, то вновь срываясь на крик. Возвращался к сну, к воде и опять — воспоминаниям.       Лучше бы это был ты.       Не он.       Голова уже начала гудеть от рыданий, но легче не становилось. Прошлое, которое Венти и по сей день тянул на своей худощавой и ослабшей спине, невыносимым грузом придавливало все ниже и ниже к земле. Казалось, еще совсем немного — и Венти исчезнет. Его не станет здесь. Личность сотрется. От него не останется абсолютно ничего. Потому что лучше бы это действительно был Венти.       Не он.       Не он.       Это происходит тихо. Раз — и кого-то не стало. Два — и не стало тебя. Как домино, которое выстроили вряд. Цепная реакция. Раз, два, три — и нет вас. Один тянет другого. Так потянуло и Венти.       Он, кажется, смирился. Или пытался? Сегодня он играл роль самого себя, а завтра с нескрываемой тоской смотрел в сторону океана и стирал свое лицо, которое так усердно пытался нарисовать на выбеленном полотне.       И все равно. Как ни старайся, не выходит. Это пугало. Это неправильно. Лучше бы Венти.       Не он.       Прекратить бы все это. Обрубить эту линию, которая тянулась за ним уже не первый год. Обрубить, сжечь, закопать и забыть. Но не выходит. Дрожащие руки не могут удержать ножниц, спичка то и дело гаснет, а память без устали, с каким-то странным мазохизмом показывает посиневшее тело с выпуклыми глазами и недвижимыми губами.       Глупая голова, глупая. Прекратила бы. Но нет. Не выходит. Лучше бы, лучше бы Венти.       Не он.       Лучше бы       не он.       Венти сквозь пелену ощущает, что его все это время звали по имени. По его имени, Венти, так мягко и бережно, будто бы имя — что-то, что непременно может разбиться, разлететься на мелкие кусочки, так, что потом и собрать не получится. И вместо Венти получится другое имя, забытое и такое туманное, болезненное и сотню раз переклеенное руками безумного сердца, которое все еще помнило, все еще скучало и все еще болело. — Венти, — и вновь мягко и бережно, буквально сводит все внутри, заставляет дрожать.       Сяо выглядит обеспокоенным. Хотя могло ли быть иначе? Венти ощутил укол вины от осознания, что все это: сведенные к переносице брови, бегающие глаза и бушующий, словно шторм, страх в них, закусанная губа — все это сделал с Сяо Венти. А все потому что он до сих пор не научился тому, как нужно вести себя, как нужно быть правильным.       Хочется сказать Сяо, чтобы тот не хмурился так сильно, чтобы прекратил кусать свои и так искусанные в кровь губы, но с губ слетает лишь жалобный писк.       Сяо обеспокоенно вздыхает и прижимает Венти к себе еще сильнее, а тот и двинуться не может. Просто закрывает глаза, пока по всему телу разливалось спокойствие и странное доверие к тому, в чьих объятиях он находился. — Венти, — вновь произносит Сяо, но уже шепотом. Словно боится нарушить это спокойствие. — В чем дело?       Венти даже не вздрагивает. Вопрос в лоб, вопрос о личном, прозвучавший так резко, словно выстрел. И Венти не то чтобы бронированный или бессмертный. Наоборот — он смертник самый настоящий. Доброволец на казнь: сам себе поставил виселицу, сам себе затянул петлю на шее и сам же повис в воздухе.       Уйдет ли Сяо после того, как Венти взвалит на него все свои проблемы, или все же останется? Но и врать или молчать тоже не было смысла. Друг был настроен на то, чтобы услышать обо всем.       Сяо не обладал таким огромным чувством эмпатии, как Итэр, и не умел распознавать эмоции других людей, как Чжун Ли. Сяо в выражениях был тверд, как камень, но именно сейчас ему хотелось помочь, сделать что угодно, лишь бы дрожащий в его объятиях парень почувствовал себя хоть чуточку лучше. — Это очень долгая история, — пытается увильнуть Венти, хотя в глубине души надеялся, что Сяо не отступит.       И Сяо не отступил. — Возможно, это не мое дело, но я правда хочу знать, что с тобой происходит, — произносит он, надломленно и дрожаще, так несвойственно ему. И чуть тише добавляет: — Ты важен для меня. Я хочу помочь.       Венти пытается анализировать ситуацию, внутренний голос пытается докричаться до мутного сознания, что, пожалуй, стоит просто промолчать, что это только его дело, только его вина, но слова сами срываются с языка. Как будто запертая в клетке птица наконец смогла найти небольшую дыру среди железных прутьев и поспешила вырваться на свободу. Слова лились и лились, произносились прежде, чем Венти успевал их обдумывать. — У меня был брат, — осипший от рыданий голос кажется голосом кого-то другого, измученного и уставшего. И голос этот никак не похож на голос веселого Венти, к которому Сяо так привык. — Брат-близнец, если быть точнее. Я его очень любил. Он был тем братом, о котором можно было мечтать: всегда поддержит, поможет, прикроет перед родителями, поделится конфетами. Мы были не разлей вода, — Венти усмехается куда-то в плечо Сяо и еще сильнее сжимает ткань его толстовки.       Как оказалось в итоге, вода все же разлилась между ними. Разлилась таким глубоким и темным омутом, что даже черти там не водились — только нечто страшнее чертей, страшнее страшилок о призраках. Нечто, что присутствует рядом вне зависимости от того, веришь ты в паранормальное или нет. Сама смерть поселилась в этом омуте, выжидающе выглядывая своими темными глазницами, отдавая смрадом и трупным запахом. — Мы жили недалеко от озера. Мы с братом часто там плавали. Красивое было место, тихое и атмосферное. Вечерами мы сидели на берегу и просто пели песни, дурачились, — Венти самозабвенно улыбнулся, но в тот же момент улыбка пропала с его лица. — Он утонул там.       Сказанное набатом ударило по ушам. Сяо замер, боясь даже вдохнуть. А Венти, кажется, нисколько не был отяжелен произнесенной фразой. Он уже свыкся с тем, что его брата нет в живых. Проблема оставалась в другом. В чем-то, что оказалось тяжелее, чем смерть кого-то, кто был дорог тебе. Все же живым нельзя примерять на себя тело мертвеца. — Я не знаю, дело было в родителях или во мне, но меня обвинили в смерти брата. Конечно, в этом была и моя вина. Я не смог спасти его. Просто испугался и не смог двинуться с места, а когда очнулся, было слишком поздно.       Венти прерывисто вздохнул и привычно провел рукой по глазам, но слез уже не было. Наверное, он действительно отпустил. Пусть и не забыл. — После этого родителей будто подменили. Наверное, горе от потери своего сына так повлияло на них. Мы были близнецами. И в какой-то момент они начали видеть во мне погибшего брата. Сначала я не обращал на это внимания. Это было незначительно. Мама могла приготовить мне блюдо, которое любил только брат, отец пытался научить меня рыбачить, так как этим любил заниматься брат, и они с отцом часто рыбачили вместе. А потом… однажды меня назвали не моим именем. Именем брата. Сначала я подумал, что это простая ошибка, оговорка, но родители не просто оговорились. Они видели во мне брата и продолжали называть меня его именем. Они выкинули всю мою одежду и отдали одежду брата. Забрали все мои любимые книги и оставили книги брата. Привили мне все те хобби, которые были у брата.       Венти был словно пластилином в руках родителей. Новая голова, новое лицо, новые ручки и ножки, новая одежда. Все новое — незабытое старое, то, что было у брата. — А еще они постоянно повторяли, что лучше бы умер я, а не брат.       Венти боялся, что произнесенная фраза вновь заденет его, но, кажется, он выплакал абсолютно все, что было у него. Наступило спокойствие, смешанное с огромной порцией безразличия. — Потом на фоне этого у меня проявились и другие проблемы: повышенная тревожность, булимия. Со временем родители успокоились и вновь стали видеть во мне Венти, но мои проблемы никуда не ушли. Мне пришлось долго работать с психотерапевтами, чтобы поправиться. Это было очень тяжело. И до сих пор тяжело.       Сяо поморщился. Сколько же боли пришлось пережить этому солнечному парнишке? И сколько боли он до сих пор испытывал? Так хотелось помочь, залатать каждую рану, но Сяо просто не знал как. И не умел. — Венти, — только и успевает произнести он, прежде чем его останавливают.       Венти мотает головой и прижимается щекой к плечу Сяо еще сильнее, как будто хочет срастись с его телом. — Обними меня сильнее. Пожалуйста.       И Сяо просто не может отказать. Делает то, что ему сказали, словно машинально, повинуясь ослабшему голосу и собственному дрожащему сердцу.       Венти жмется ещё ближе, словно маленький ребенок, ищущий укрытия от собственных кошмаров, и от этого у Сяо невыносимо больно сжимается сердце. — Венти, — вновь произносит Сяо, замечая, насколько все же многое может значить одно лишь имя. — Венти, — произносит он вновь, беспомощно ощущая, как чувства переполняют его изнутри. — Для меня ты только Венти, и никто другой. Никто другой мне и не нужен вовсе. Только ты, только твоя улыбка, твой смех, твои жесты, твой голос — все это ты, Венти. Только ты, и никто другой. В том, что произошло, нет твоей вины. И уж тем более ты не сосуд для его перерожденной души.       Венти шмыгает носом, и его тело еле заметно пробивает дрожь. Сяо жмурится, чувствуя, как чужие слезы словно острыми осколками пронзают его сердце. — Венти, — вновь повторяет Сяо, словно заклинание. — Пожалуйста, не плачь.       Венти мотает головой. Он пытается не плакать, понимает, что не должен сейчас вываливать на этого парня свои проблемы, но слова то и дело сами срывались с языка. Словно кто-то открыл клетку, и птицы вырвались на волю, наперебой щебеча и хлопая своими крыльями, силясь как можно скорее улететь. — Я н-не могу-у, — произносит он, заикаясь. Словно маленький ребенок, он пытается схватить ртом воздух, но от этого заикается лишь сильнее, беспорядочно ахая и вздрагивая. — Я так устал, так устал от того, что во мне видят того, кем я не являюсь. Кто я? Что я? Зачем я вообще здесь?       Сяо закусил губу и зажмурился, прижимая Венти к себе все сильнее. Каждая фраза, сказанная парнем, болезненно ударяла в голову. Как кто-то может жить с таким огромным чувством навязанной вины? Как в таком парнишке могло умещаться столько боли? Сяо и сам не заметил, как в уголках его глаз начали собираться слезы. Хотелось выть от боли — от чужой боли, которую он не должен был испытывать. — Кому я вообще нужен? — всхлипывает Венти. — Всем нужен кто-то другой, какой-то человек, которым я не являюсь. А я… Венти… Кому нужен Венти? Кто его полюбит?       Сяо все же не сдержался. Слезы тонкими дорожками покатились по его щекам, а все его тело сковала мелкая дрожь. Кажется, Венти и сам ощутил, как подрагивает тело Сяо, а потому он замер, чуть сжимая свои пальцы на спине парня. А Сяо тем временем потерял контроль над собой окончательно. Чужая боль, которую Сяо не должен был ощущать так сильно, почему-то пронзала сотней осколков, заставляя мучаться в агонии. А ведь это лишь капля в океане боли, которую ему никогда не познать. Сяо готов был сойти с ума прямо здесь и прямо сейчас, потому что сердце его, наполненное чужой тоской, сейчас бунтовало, просило дать ему волю, ломало грудную клетку и громко вопило. И Сяо дал ему волю. Неосознанно и поспешно, но невозвратимо. Потому что сказанных слов никогда не воротить. — Я, — твердо произносит он, словно в каком-то тумане. — Я буду. Я буду нуждаться в тебе. Я буду любить тебя. Только, прошу тебя, прекрати. Не плачь, я молю тебя.       Венти замер. Даже слезы, кажется, застыли на его щеках, вопросительно поблескивая на свету. Парень нелепо хлопал глазами, чувствуя, как услышанные слова эхом разносятся в ушах. Он медленно вырывается из объятий Сяо и садится напротив, заглядывая прямиком в эти золотые глаза. — Что ты сказал? — неверяще спрашивает он.       Сяо сглотнул вязкую слюну. Обратно пути уже не было. — Я сказал, что нуждаюсь в тебе.       Венти помотал головой. — Нет. Ещё кое-что. Повтори. — Я люблю тебя, Венти.       «Я люблю тебя,       Венти».       Именно Венти — не кто-то ещё другой. Только Венти. Только это имя.       Венти звонко рассмеялся. Неверяще, даже как-то отчаянно. Ему наверняка послышалось. Он наверняка просто сошел с ума. Да. Так и есть.       Но Сяо лишь нахмурился и взял лицо Венти в свои руки. Вытер своими холодными пальцами слезы с горящих щек и посмотрел в чужие глаза так уверенно и строго, что Венти не оставалось ничего, как просто поверить.       Строгость, безэмоциональность, напускная грубость и одиночество — и среди это в глазах Сяо Венти чудится что-то иное, будто бы инородное, но крепко вцепившееся в их оболочку, выглядывающие из самой глубины этого взгляда. Что-то, что заставило робко и зачарованно придвинуться ближе, с замиранием сердца замечая, как Сяо приближается в ответ.       Губы Сяо на вкус были мятными, как жвачка, которую он очень любил. Они были мягкими, пусть и искусанными и, чуть разорвав поцелуй, чтобы вобрать в лёгкие воздух, Венти не удержался от того, чтобы, вновь прильнув к желанным губам, провести языком по мелким ранкам, с удовольствием подмечая, как дрогнули пальцы, все ещё сжимавшие его лицо. Хотелось ещё ближе, ещё больше, жадность поглотила всего Венти с головой, а Сяо, медленный и растягивающий каждое прикосновение, изводил ещё сильнее, вместе с тем порождая тянущую истому внутри. Венти показалось, что он вот-вот сойдёт с ума.       Весь мир для Венти и Сяо сузился в пространстве двух тел, вжимающихся друг в друга так, словно ещё одно мгновение — и кто-то из них растворится. Словно они пытались насытиться друг-другом, изголодавшиеся и обессиленные.       Сяо вздыхает и разрывает поцелуй под недовольный стон Венти. — Венти, — опьянело произносит он.       Хотелось столько всего сказать, грудь разрывалась от чувств, но Венти с улыбкой покачал головой и приложил палец к чужим губам. — Тшш, не нужно, — шепотом произнёс он и коснулся своим лбом лба Сяо, прикрыв глаза. — Потом. Все потом.       И Сяо не мог сказать что-либо против. Затуманенное сознание отказывалось признавать что-либо, кроме сидящего напротив парня, так смущённо сжимающего его руки, что сердце неистово трепетало. Сяо никогда ещё не был так счастлив. И он никогда не мог подумать, что весь мир, оказывается, сможет однажды уместиться в одном только человеке.

***

      Скарамучча нетерпеливо топал ногой. Хотелось ударить что-нибудь — или кого-нибудь рыжего и тупого — но приходилось сдерживать себя в руках. Он ведь не животное какое-то, чтобы просто так наброситься. Немного надавить — и он сможет добиться нужного ему ответа. — Вот я одного не пойму, — Тарталья разводит руки в стороны. — Что тебя не устраивает вообще?       Скарамучча фыркает. До чего же нелепая ситуация: сбежать из одного дома, чтобы по итогу застрять в другом. — Я хочу иметь свое жилье.       Скарамучча пытается вложить в свои слова как можно больше яда, но Тарталья, тупой обормот, чешет за ухом и шумно зевает, словно сказанное никак его не гложет. — Так ты это… — рыжий ляпает шкафчиками, пытаясь найти припрятанную банку варенья. — Дурак какой-то.       Скарамучча скрипит зубами. Это становилось невыносимым. Пока Скара стоял, трясясь от злобы, и пытался донести до друга свою мысль, тот просто ел варенье с ложки, облизываясь как жирный, зажравшийся, ленивый кот. — У тебя ж денег нет столько, — Аякс пожимает плечами. — Куда ты пойдешь? Ты цены на квартиры смотрел вообще? Как бы ты там ни работал, но ты ещё студент. И ты все ещё бедный. Это проклятье всех студентов. Я вот просто понять не могу, что тебя не устраивает. Я тебя приютил, накормил, а ты мне решил насрать на ковер. — Чего? — Скарамучча хмурится и быстрым шагом подходит к другу, уже намереваясь ударить его, влепить смачный подзатыльник, чтобы глаза в этого олуха вылетели, но все же сдержался. Вдохнул, выдохнул. Вновь снизил тон до леденящего спокойствия. — Ты скоро этого хахаля к себе приведешь, а мне что делать? В шкафу прятаться?       Парень давится вареньем. — Ты мою хату вообще видишь? — Тарталья демонстративно разводит руки в стороны. — Стыд и срам. Куда я его звать буду? Сиди здесь и не рыпайся, — фыркает и чуть тише добавляет: — Я жду, когда он меня к себе позовет.       Брюнет присвистывает. — Не думал, что ты такой продажный, — посмеивается он, видя, как хмурится друг. — И все же я хочу свою квартиру. Я не хочу сидеть у тебя на шее, — и, прежде чем Тарталья успевает раскрыть свой рот, чтобы вновь возразить, Скарамучча произносит первым: — Я все равно буду настаивать на своем.       Парень вздыхает. Чувство, что он выкидывает своего друга в бездну, не покидало его. Как будто выкидывает маленького котенка в большой город, где его всюду поджидает опасность. Но друг если и был котёнком, то явно с коготками и острыми клыками. Так просто он себя в обиду не даст, в этом рыжеволосый был уверен. Однако оставлять его полностью одного не хотелось. Увы, но при возникновении проблемы Скарамучча мог просто закрыться в комнате и не выходить на связь сутками, если не неделями. Он редко приходил за помощью, только в критичных случаях.       И тогда идея, внезапная, но верная и надёжная, пришла в голову. — Ты можешь снять квартиру с кем-то, чтобы делить цену надвое.       Тарталья с удовлетворением следит за тем, как просветляется чужое лицо. Скарамучча идею одобрил и уже вцепился в нее. Клюнул. — Я знаю одного человека, который ищет себе соседа. До этого он жил квартире один, но сейчас хочет найти себе соседа. И ты этого человека знаешь, кстати.       Скарамучча поджал губы. Новых людей он не особо любил, а если человек был знакомым, это значительно меняло ситуацию. — И кто это? — Кадзуха.       Кадзуха и правда нуждался в соседе, но немного не по той причине, которая могла бы прийти на ум первой. С деньгами у Кадзухи все было в порядке, оплату он вполне мог себе позволить. Причина была в другом.       Блондин постоянно жаловался на пустоту съемной квартиры. Этот парень любил тишину, но не любил одиночество. Он нуждался в спокойствии, нуждался в возможности тщательно все обдумать, но так же он нуждался и в людях. Они подпитывали его. Кадзухе было тяжело приходить домой, возвращаться в тёмную спальню и слышать давящую тишину. В такие моменты тяжёлые мысли наваливались на него, и от этого хотелось просто вырвать из груди свое сердце, которое в этой тишине видело то, что следовало бы уже отпустить и забыть. Но сердце не могло.       Раньше здесь вместе с ним жил Горо. Но теперь комната по соседству пустовала с момента того, как Горо объявил, что нашел себе квартиру поближе к работе. Почему-то Горо казалось, что он обременяет своего друга своим присутствием, и Кадзуха не нашел слов, чтобы заставить его остаться с ним. И по итогу парень остался один на один со своими мыслями.       Его хватило всего на пару месяцев. По их истечении он не выдержал и выставил объявление о поиске соседа.       Тарталья идею подхватил сразу же. Услышал о ней ещё до того, как Кадзуха выставил объявление, а сейчас, поняв, что Кадзуха мог стать идеальным соседом для Скарамуччи, в спешке начал искать номер журналиста, переживая, что тот уже мог найти себе кого-то.       Но вторая спальня в квартире Кадзухи все ещё пустовала. Каэдэхара оказался очень рад, узнав, что его соседом станет его новоиспеченный знакомый. Посмеялся на замечания Тартальи о том, что Скара вспыльчив, и пообещал, что присмотрит за ним.       Тарталье большего не требовалось. Просто кто-то, кто сможет присмотреть за Скарамуччей, пока он будет вдали от своего друга. Кто-то, кто умеет находить слова и умеет находить язык с другими людьми. Кто-то, кто точно не сделает больно Скарамучче.       Кадзуха был добр. И Тарталья доверял ему.