Бесконечный поезд

      Итэр не любил, когда голова начинала забиваться ненужными мыслями. Это отягощало его, отвлекало от действительно важных вещей, мешало сосредоточиться, заставляло вспоминать то, о чем пора было давно забыть. От таких мыслей следовало избавляться, вытравливать их, как вытравливали тараканов: упорно и основательно, так, чтобы ни одного не осталось.       Итэр был хорошим слушателем, хорошим советчиком. У него всегда находилась хотя бы парочка словечек, чтобы поддержать человека и помочь справиться с проблемой. Но это было только в отношении других людей. Самому себе парень всё еще оставался врагом. Если он оставался в одиночестве, стиснутый четырьмя стенами своей темной квартиры, мысли нападали на него со всех сторон. И их было столько, что тот начинал задыхаться, как будто петля стискивала его горло.       Итэр не просил помощи. Он привык справляться с проблемами самостоятельно, прекрасно понимая, что у других людей и своих проблем навалом. Парень не понимал, откуда вообще взялась такая неприязнь — а может, даже страх — к чужой помощи. Как будто протянутая рука на деле была чернилами, чудесным образом принявшими форму руки — лишь обман, притронувшись к которому ты запачкаешься так, что, отмываясь, будешь пачкаться еще сильнее, пока чернила не зальются в твою глотку, проникая в легкие и убивая тебя изнутри.       Или Итэр просто был параноиком.       Как бы то ни было, но способы отвлечься у парня все же были. То он погружался с головой в работу, то силком вытаскивал себя в люди, чтобы перебить свои мысли мыслями других людей, то просто выходил на улицу и брел куда глаза глядят, пока голова не опустеет окончательно.       Обычно Итэр в больницу добирался на автобусе, но сегодня решил специально выйти пораньше, чтобы пройтись пешком. Зимний воздух освежал и бодрил. К тому же, спящий город был окутан темной дымкой безмолвия, что всякий раз будило бабочек в его животе. Парень не любил тишину своей квартиры, но он любил тишину города. Она ощущалась иначе. Словно что-то таинственное, интимное и сокрытое. Только собственные шаги, скрип снега под ногами, размеренное дыхание и покалывающий мороз. Невероятное спокойствие и облегчение.       Дорога в больницу обещала быть долгой. Людей на улице не было, как и проезжающих машин. Только тишина и спокойствие, разливающееся по всему телу. Итэр чувствовал, как его потихоньку отпускало. Как и всегда, мысли просто исчезали, оставляя после себя пустоту. Эта пустота зияла огромной дырой в его голове, но так было лучше. Так было проще заполнить эту пустоту чем-то другим.       Парень вдыхает морозный воздух до покалывания в легких и чуть улыбается. Останавливается прямо посреди дороги, наблюдая, как поблескивает тонкая корочка льда застывшего озера в свете фонарей. Хочется утонуть в этом моменте, раствориться в нем, как незримая песчинка растворяется в пустыне, сливаясь с сотней таких же. Просто стать чем-то целым, единым, словно дополнить собой огромный механизм. Стать чем-то весомым. Или наоборот — стать чем-то настолько неважным и позабытым, чтобы исчезнуть вовсе.       Хотелось рассмеяться от собственной глупости. И вновь его мотает из стороны в сторону, пока он пытается определиться, кто же он такой на самом деле. Чего же ему не достает? Или, может, кого ему не достает? Но все, что есть у Итэра, это очередная улыбка до ушей. Откуда она вообще взялась у него? Когда успела прирасти к этому лицу, стать единым целым с этой тоской и усталостью? Блондин и сам уже не помнил, когда он так сильно изменился. Как и не помнил, что именно так сильно подкосило его.       Оставалось лишь ждать чего-то. Словно какого-то чуда. Но вот в чем нелепая шутка: Итэр в чудеса не особо верил. — И куда же ты так рано путь держишь?       Знакомый спокойный голос выдернул из мыслей. Парень крупно вздрогнул и обернулся, чтобы столкнуться с таким же спокойным взглядом голубых глаз. — Господин Альбедо? — только и мог произнести Итэр, видя, как смягчается взгляд стоящего напротив мужчины и как легкая улыбка появляется на его губах. — Сейчас только шесть утра. Обычно ты в это время еще спишь, не так ли? — Альбедо вопросительно наклонил голову и приподнял брови, и Итэр чуть стушевался под его взглядом, который наполнился толикой чего-то теплого, чего тот пока не мог понять. Он лишь вжал голову в плечи как нашкодивший ребёнок и поспешил опустить взгляд в землю, чтобы уйти от этих голубых глаз. — Я сегодня решил встать пораньше, чтобы прогуляться пешком, — произносит он, пожав плечами. — А вы почему так рано? — Я всегда хожу пешком на работу. Поэтому всегда выхожу так рано из дома, чтобы не опаздывать.       Итэр хмурится. — Но ведь у вас есть машина. Почему вы тогда ходите пешком?       Альбедо приподнимает уголки губ, будто пытается объяснить ребенку нечто до нелепого элементарное. И от этого парень чувствует себя еще более неловко, но и обижаться никак не выходит. Если раньше студент разозлился бы на такое отношение к себе, то сейчас он… улыбается?       Итэр не сразу почувствовал, как растягиваются губы в непонятной улыбке. — Я люблю ходить пешком. Это полезно не только для здоровья, но и для настроения. Для меня нет ничего лучше, чем проветрить голову перед тем, как начать работать.       Парень посмеивается. По-дурацки криво. Сжимает руки в кулаки с такой силой, что ногти впиваются в кожу, но отупленное счастье никуда не исчезает. Лишь прибавляется, когда мужчина улыбается в ответ.       Альбедо шагает вперед, и Итэр замирает, будто ожидая чего-то, но мужчина просто проходит мимо и продолжает свой путь в больницу, видимо, рассчитывая, что ассистент пойдет следом. Итэр нагоняет его запоздало и чуть не падает, ступив на лед. От падения его спасает чужая рука, скрытая в перчатке. — Аккуратнее, — слышится почти у самого уха, и Итэр резко выпрямляется, встав в позу солдатика. Сердце стучит в ушах, напуганное и вздернутое чужим голосом и касанием. Альбедо хмыкает и сводит брови к переносице, поднимая руку младшего, указывая на его пальцы кивком головы. — И где твои перчатки? Отморозить пальцы хочешь? Врачам руки беречь надо, ты ими потом работать будешь, — он качает головой, отпуская руку Итэра, и вздыхает, отворачиваясь. — Спрячь руки хотя бы в карманы.       И парню остается просто молча кивнуть головой и пойти следом, окунув руки в карманы куртки. — Господин Альбедо, — начинает Итэр, пытаясь завести непринужденный разговор. — С чем мы сегодня будем работать?       Альбедо усмехается и качает головой. — Извини, но вне стен больницы я о работе не разговариваю. Работать нужно только на работе. Всё остальное время нужно заниматься чем-то другим. Иначе я бы давно уже выгорел к своему делу. Ты бы тоже, Итэр, различал работу от личной жизни. Ты спишь вообще?       Парень поджал губы. Ему не нравилось то, как Альбедо резко сменил тему, но и поделать с этим ничего не мог. Все же он был прав. Итэр слишком много времени уделял работе и учёбе. Ему давно пора было отдохнуть. Все говорили об этом, и он сам понимал это. Видел, как трясутся руки, чувствовал, как кружится голова, задыхался от того, как сильно ноет уставшее сердце, которому требовался отдых, но почему-то не мог позволить себе отдохнуть. Какой-то страх следовал за ним по пятам, дышал в затылок, отдавая смрадом, пуская холодок по всему телу каждый раз, стоило только ему решить отложить в сторону огромные учебники и исписанные тетради. — Сплю, — произносит Итэр, но тон голоса был слишком тусклым, и парень понял, что скрывать что-либо бесполезно. — У тебя болезненный цвет лица и синяки под глазами, — подмечает Альбедо.       Студенту остается только кивнуть. Его читали как открытую книгу. Если он мог укрыть свои эмоции тонной шуток и улыбок, то они все равно выходили наружу, оставляя отпечатки на его теле. — Я просто… — Итэр внезапно понимает, что и сам не знает, в чем дело. Столько тоски, столько грусти, столько давящей тяжести внутри, что грудь буквально разваливалась от этого груза. Он готов был рассыпаться на сотни мелких осколков прямо здесь и прямо сейчас, глупо надеясь, что его соберут обратно. Однако даже Альбедо, умелому врачу, не по силам было справиться с этой работой. К тому же, разбитую вазу уже не склеить обратно. А потому Итэр продолжал терпеть все то, что скопилось у него внутри. И просто произнес то, что было привычнее всего: — …устал.       Так было проще всего. Одной усталостью можно было объяснить всю ту ядовитую смесь внутри него, которая никак не хотела поддаваться анализу. Её нельзя было понять, описать, изучить. Она будто бы не имела истоков, не имела корней. Парень не видел проблемы, как будто она была чем-то невидимым, чем-то, что скрывалось от его глаз и атаковало незаметно и стремительно, точно и болезненно. И проще было назвать это усталостью, чем путаться в словах, задыхаться и захлебываться в слезах.       Альбедо такой ответ не впечатлил. Казалось, будто он даже был готов к такому исходу событий. Выражение его лица так и осталось не тронуто ни одной эмоцией, и Итэр напрягся. Мнимое спокойствие всегда означало лишь затишье перед бурей. Вот только разве станет Альбедо злиться на него? Какое ему вообще дело до него? — Я не знаю, что именно толкает тебя на беспрерывную работу и учёбу, Итэр, — начинает Альбедо ледяным тоном, от которого мурашки пробегают по коже. — Но отдыхать тоже нужно. В попытке угнаться за неуловимым ты рискуешь потерять всё, что имеешь.       Младший хмурится. — Что значит «неуловимое»? Я знаю, чего я хочу достичь, о чем мечтаю…       Альбедо вновь качает головой, прерывая знакомого. — И чего же ты хочешь тогда?       Итэр на время смолкает. Спрашивает самого себя, но в ответ — глухая тишина. Пытается найти ответ, но спотыкается о камни в собственной голове, больно падает, вспоминая раз за разом всё то, чем он занимался на протяжении этих долгих лет. Но среди этих камней никакого намека на ответ. Никакой сверкающей монеты — только камни, которые бросили сюда, как обман, как наглую аферу. А Итэр, словно опьяненный, не заметил этого, считая, что тяжесть в руках — долгожданные монеты.       В одну секунду он почувствовал себя обманутым. Опять. Вот только кем?       Самим собой?       Парень стиснул зубы и пожал плечами. — Стать успешным хочу.       Он подумал, что сможет отмахнуться от нежеланного диалога, но Альбедо, кажется, был намерен продолжить копать. Как будто в этом ему была какая-то выгода. Как будто ему это хоть как-то было нужно. — Успех не может быть целью, Итэр. Это не то, что можно было бы назвать мечтой. Успех нельзя увидеть. Его можно ощутить. Но не забывай, что, чтобы ощутить что-то, нужно сначала это увидеть. Иначе почему слепые не имеют четкого преставления о мире? Потому что они могут только ощущать. Но это не может составить для них полной картинки мира. А мечта… Если ты её не видишь, значит ты просто идешь вслепую. Тебе следует переосмыслить свои цели. Иначе ты измотаешь себя только сильнее.       Итэр вздыхает и сильнее хмурится. Слишком тяжело и болезненно отзываются эти слова в сердце. Тупая, ноющая боль. Хочется вскрыть себе грудную клетку и вырвать сердце, которое доставляет так много ненужных эмоций. Почему же оно так ноет? И почему, несмотря на боль, продолжает так учащенно биться? — Итэр, — Альбедо вздыхает и резко останавливается. Младший непонимающе смотрит на него и чуть вздрагивает, когда его бережно берут за предплечье. Альбедо смотрит прямо в глаза Итэру, и тому кажется, что в голубых глазах, обычно таких спокойных, плещется волнение. — Прости, что лезу не в свои дела, но…я переживаю. С каждым днём тебя все труднее узнать. Где тот веселый парнишка? — Парень вздыхает. — И был ли он на самом деле веселым?       Итэр так и не находит, что сказать. Ноги словно приросли к земле, а тело окаменело. Все, что он мог сейчас видеть — это глаза напротив, в которых он то панически тонул, то умиротворенно плыл. — Прости, — Альбедо отстранился. — Ты не просил лезть в это, но я просто пытаюсь помочь. Надеюсь, ты прислушаешься к моим словам.       И вновь отворачивается, шагая в сторону больницы, отворачивается от души, которую только что обнажил собственными руками. А что делать этой душе? Итэр не знал. Но душа сама потянулась вперед, к этой уточненной, какой-то королевской стати, к этим светлым волосам и к этим глазам-омутам, в которые затягивало каждый раз, стоило только взглянуть. Душа тянулось, а тело — следом за ним.       Итэр потянул Альбедо за край рукава его пальто и робко заглянул в удивленные глаза, боясь, что сейчас они опять будут такими же холодными, как и раньше. Но нет. Невиданное ранее тепло так и осталось в этом взгляде. — Спасибо, — произносит парень, с облегчением замечая, как приподнимаются уголки чужих губ.

***

      Кадзуха нервно постукивал пальцем по столу, то поглядывая на часы, то выглядывая в окно. Сердце в груди ускорилось, и теперь его ритм стоял в ушах.       Парень и сам не понимал, почему волнуется настолько сильно. Да, он не любил незнакомцев, да, он не любил знакомства, да, он был интровертом, и да, он любил накручивать себя.       Блондин вздохнул и положил голову на стол, рукой проведя по собственной голове, будто пытаясь успокоить себя. Выглядело наверняка жалко. Хотелось рассмеяться от собственной нелепости, но смех застрял комом в горле. Ещё одна нелепость.       К моменту, когда дверной звонок разражается трелью, Кадзуха уже успел прокрутить в своей голове буквально всю его жизнь. Из-за этого голова нещадно болела, словно мозг распух от количества воспоминаний, теперь разрывая черепную коробку. — А вот и мы!       Тарталья влетает первым. Как всегда весёлый и как всегда энергичный. Рыжие волосы-пружинки растрепаны, глаза мечутся из стороны в сторону словно маленькие искорки, а губы вытянуты в невинной улыбке человека крайне взволнованного и заинтересованного. Как будто бы это он переезжал сюда.        А следом — лениво, едва волоча свои ноги, в квартире появляется маленькая тучка. И глаза такие темные в своей то ли злобе, то ли обиде, что казалось, будто из них вот-вот метнется стремительной стрелой молния, пробьет в стену, рядом с Кадзухой, оторопевшим и будто бы даже испугавшимся такому взгляду.       Кадзуха сглотнул вязкий ком. Мог ли он стать причиной такому взгляду? Едва ли. Ведь они со Скарамуччей еще даже не успели толком познакомиться, чтобы хоть как-то обидеть друг-друга. Тогда к чему было такое недовольство?       Кадзуха почему-то почувствовал себя грязным. Руки зачесались и будто бы наполнились чем-то темным, шершавым, пахнущим пеплом и копотью. Он рефлекторно попытался вытереть руки о край футболки, а ноги на выработанных инстинктах двинулись в сторону ванной, но парень сдержал себя. Сжал руки в кулаки и попытался вернуть себе прежнее дыхание. Хотел было даже прикрыть глаза на пару секунд, но приходящие в темноте картинки вновь сводили с ума. Парню только и оставалось, что вперить взгляд в пол.       «Гости» тем временем прошли в прихожую и бросили там свои вещи. — Аккуратнее нельзя было? — слышится недовольное бурчание Скарамуччи.       Тарталья на это лишь усмехается. — Будто у тебя там что-то драгоценное лежит. Дружище, мы оба с тобой до ниточки раздеты. В карманах ни гроша. Кого ты пытаешься обмануть?       Брюнет на это лишь фыркает и проходит вперёд. Рассматривает интерьер квартирки, прыгая глазами то по светлым стенам, то по мебели такого же тона, то по полу. И нос морщит, отмеряя привыкшим глазом каждую неровность, каждый нюанс.       Чайльд на это заливисто смеется. — Не забывай, что ты здесь на птичьих правах. Менять ничего нельзя.       Скарамучча цокает языком и закатывает глаза. Говорит, что всё прекрасно понимает, а сам сжимает губы в тонкую полоску и разочарованно вздыхает.       Кадзуха тем временем подходит ближе к прибывшим и приветливо машет рукой. Аякс на это оживляется ещё сильнее, сразу протягивая свою руку. Кадзуха со смешком пожимает её, ощущая, как чужие пальцы, теплые и мягкие, доверчиво сжимают его руку. — Кадзуха, спасибо, что согласился принять «нас», — Тарталья усмехается и кивает головой в сторону Скарамуччи. Последний стоял немного отстраненно, будто бы желая спрятаться за спиной друга, но все же кивнул головой. — Мы с тобой уже виделись, помнишь меня? Я Каэдэхара Кадзуха, — блондин шагает ближе к Скарамучче и протягивает руку. Действует, как будто перед ним стоит ребёнок, а не взрослый парень, почти его ровесник.       Скарамучча вновь хмурится, но протянутую руку всё же пожимает. Едва ощутимо, едва прикасаясь, и Кадзуха, сжав эту руку, почувствовал едва заметную дрожь и слабость. Он поспешил отойти назад, решив, что, пожалуй, нарушил чужие границы.       Брюнет же на это просто поджал губы. На толику он уже начал жалеть, что вообще явился сюда. Но друг едва заметно коснулся его плеча, заставляя посмотреть на парня напротив, ожидающего и будто бы обиженного. Кадзуха ведь ничего не сделал, чтобы Скарамучча так себя повел. — Скарамучча Райден, — на выдохе произносит он. — Я помню тебя.       Слова выбрасываются словно тяжелые камни, но парень с «чужими» иначе не может. То ли боится, то ли просто чувствует неприязнь. Хотя ни того, ни другого по отношению к Кадзухе он не испытывал. Кадзуха наоборот выглядел слишком располагающе к себе. Чуть подумав, Скарамучча решил, что во всем виноваты его светлые волосы. Белые, словно Кадзуха был ангелом. И глаза хоть и красные, но теплые.       Скарамучча Кадзуху и не боялся, и не презирал. Просто Кадзуха…чужой. Не свой, не родной. Не как Тарталья, не как мать. Просто человек, с которым им пришлось столкнуться еще раз. Человек, с которым их дороги вновь пересеклись.       Брюнет считал, что, как их дороги внезапно и пересеклись, точно так же внезапно они и разойдутся.        Кадзуха, мягко улыбнувшись, провел краткую экскурсию по квартире, а затем показал новому жильцу его комнату. — Моя комната находится прямо напротив. Можешь смело обращаться, если вдруг понадоблюсь. Все-таки мы теперь люди не чужие, — произносит Кадзуха, и в руках его что-то звенит и блестит. Раскрыв ладонь, он протягивает парню ключи. — Добро пожаловать домой, Скарамучча.       И удаляется, сказав, что у него еще есть дела. Скарамучча молча смотрит ему вслед, пальцами проводя по ключу. Едва заметная улыбка и вздох облегчения — выходит само собой, и Брюнет прикрывает глаза, ощущая, насколько сильно устал. — Ну-ну, дружище, — Тарталья хлопает его по плечу и чуть встряхивает. — Нам еще твои вещи разбирать нужно. Давай-давай, делай топ-топ обратно в прихожую, чтобы забрать сумки.       Скарамучча закатывает глаза, но всё же повинуется. Вещей у него не так много. Домой он так и не возвращался, поэтому пришлось покупать вещи за ту малую сумму, что у него была. А на деньги Тартальи удалось купить нужные принадлежности для рисования. Вот только ему все еще нужен был ноутбук, чтобы продолжить работать. Деньги ему сейчас как никогда необходимы. — Мне нужно будет вернуться домой и забрать свои вещи, — произносит он, и друг замирает. — Хорошо, — произносит он нехотя. — Я пойду с тобой, если хочешь. Только скажи, когда соберёшься.       Парень пожимает плечами. — Я и сам справлюсь. Ключи от дома у меня все еще есть. Останется просто прийти, когда она будет на работе. Так что всё в порядке. — Ну смотри мне, — Тарталья недовольно хмурится и качает головой. — Она тебе подобное не простит.       Скарамучча замирает. Чувствует, как дрожат руки, как слабнут колени, и опирается о стену. Мать действительно не простит ему этот побег. Но и иначе он поступить не мог. Наверное.       Выбор между семьей и своей собственной жизнью очень тяжелый. Скарамучча выбрал себя и винил себя за это. Но и дальше жить по указке матери он не мог. Как и не мог оставить её одну, когда ей так необходимо чужое присутствие рядом. Скарамучча не был уверен, что с его матерью все хорошо после того, как её родной сын покинул её. Сбежал, как какой-то предатель. — Эй, Скара, — произносит Тарталья, заметив состояние друга. — Всё будет хорошо. — Да тебе-то откуда знать? — сквозь сжатые зубы произносит Скарамучча. То ли тревога, то ли злоба пеленой встала перед глазами. — Откуда тебе знать, как она сейчас? Откуда тебе знать, каково мне сейчас? Откуда тебе вообще знать, что будет дальше?       Аякс поджимает губы. Стоит напротив, но взгляд прячет где-то в стене, тогда как друг смотрит пытливо, едва ли не зверино.       А Чайльду больно. Больно слышать подобное от того, о ком так заботится. Больно осознавать, что он действительно ничего не знает. Больно, что он ничего не может сделать. — Ты прав, я ничего не знаю, — произносит он дрожащим голосом. — Но я хочу, чтобы всё было хорошо. И я в это верю, — парень подходит ближе и чуть сжимает плечи Скарамуччи. Проверяет, не оттолкнут ли его сейчас. И его не отталкивают, лишь жмутся ближе, прямиком в теплые объятия. — Однажды всё будет хорошо. Нужно просто подождать.       Брюнет всхлипывает. — Сколько? — то ли со злобой, то ли с обидой. — Сколько ещё ждать?       Тарталья вздыхает и пожимает плечами. — Сколько потребуется. Однажды всё будет хорошо, однажды это всё закончится. Просто верь мне.

***

      Детектив смотрел неотрывно, пронзительно и даже пугающе. Перебрасывал свой взгляд с одного парня на другого так, как перебрасывает из рук в руку палач свой топор: игриво и в то же время опасно. Тяжело стучал пальцами по столу и то злобно ухмылялся, то вновь становился серьезным. Опять плавал в своих мыслях, находя в них очередной ключик к тому, что так пытались скрыть люди. Он читал их как раскрытую книгу тогда, когда они пытались закрыться сильнее всего. Холодное мастерство, которое пугало и зачаровывало одновременно. Наконец детектив вздыхает и откидывается на спинку кресла. Выглядит чуть более расслабленно и дружелюбно, но взгляд все еще пронзает стрелой и сквозит настороженностью. — Ну что, касатки мои? — Хэйдзо пытливо окинул взглядом сидящих напротив парней. — Дрессироваться будем? Или всё так же по волнам скакать продолжите?       Но в ответ детектив встречает лишь угрюмую тишину. Он хмурится и качает головой. Его забавляет эта тишина, как забавляет видеть на их перекошенных лицах страх.       Горо сидел, уткнувшись взглядом в пол, и почти не шевелился. Кусал губы, сгибал и разгибал пальцы, барабанил ими по коленам, морщил нос и хмурился. Боялся то ли за собственную шкурку, то ли за шкурку друга.       А вот Кадзуха…       Хэйдзо с улыбкой приподнял брови. А вот Кадзуха оказался куда настырнее и прочнее своего друга. Взгляд тоже опустил в пол, но сколько твердости в своих намерениях сквозило в этом взгляде, сколько приверженности самому себе. И плечи напряжены, но спина ровная, как будто Кадзуха не позволял себе пасть под этим испытывающим взглядом детектива.       Хэйдзо ухмыльнулся. Кадзуха далеко пойдет. Надо бы только направить его да показать наконец, где враги и где союзники. — Напоминаю вам, — продолжает давить Хэйдзо, — что вы, касатики, существа социальные. Не проживёте вдвоём. Объединяться как-то надо. Смекаете?       Горо неопределенно ведёт плечом, а вот Кадзуха поднимает глаза и смотрит прямо на Хэйдзо. — А выгода с этого какая? — произносит тихо, словно крадущийся хищник пробирается к своей жертве, стараясь остаться незамеченным. — Конечно, заручиться помощью хорошего детектива было бы крайне замечательно. Вот только где гарантия, что на нас с Горо потом не напишут докладную?       Хэйдзо разводит руки в стороны. Почти пропускает мимо ушей, что его назвали детективом хорошим, но не лучшим, как он привык слышать. И смотрит то ли с издевкой, то ли с искренней смешинкой. — А гарантии нет. Никакой, — и посмеивается, наблюдая, как искажается в удивлении лицо Кадзухи. — Вы либо доверяете мне, и я довожу это дело до его завершения. И, прошу заметить, дело вашего друга тоже. Либо вы можете просто уйти, а дело так и останется открытым.       Хэйдзо не без удовлетворения следит за тем, как на словах о погибшем друге лицо Кадзухи пронзает давняя скорбь, а Горо вздрагивает и удивленно поднимает глаза. Теперь они оба внимательно смотрят на него. То, что нужно было.       И конечно же, Хэйдзо приврал — и очень сильно — когда сказал, что без помощи он это дело не раскроет. Он бы его раскрыл. Вот только понадобилось бы больше времени и больше сил. И то, и то парень жуть как не любил. Время всегда убегало от него, как и от любого другого человека, а силы в таком случае иссякали неимоверно быстро. Когда на кону стояли жизни людей, таким раскидываться не приходилось.       Наконец со стороны блондина слышится шуршание. Он достает папку с различными бумагами и фотографиями. Последнему Хэйдзо не мог не радоваться. О фотографиях дела, которое уже успело покрыться пылью, он мог только мечтать. — Вот дело погибшей девочки, о котором ты хотел узнать. Здесь есть заметки о разговорах с другими детьми из приюта и воспитателями, а так же фотографии. Конечно, фотографии у меня на руках оказались не просто так, — взгляд Кадзухи обеспокоенно метнулся в сторону Горо. — Поэтому прошу держать это в секрете.       Хэйдзо поспешно кивнул. Его перестали заботить припадки тревоги со стороны этих двоих — в его руках наконец оказались ценные сведения. Не просто сделанные на скорую руку заметки ленивых полицейских, а наполненное подробностями самостоятельное расследование.       Первым делом он взял в руки фотографии. Их было несколько. На первых была изображена погибшая девочка. Маленькая, с ещё совсем наивным личиком, но с осушенным дыханием смерти лицом. Как и было ожидаемо, вместо глаз зияла кровяная пустота. Лицо было испещрено мелкими и глубокими ранами, а на шее красовались следы чужих рук. Хэйдзо вгляделся. Следы были тонкими, не сказать, что оставленными мужчиной, но озвучивать эту мысль он не стал. Его теория о том, что это была женщина, все еще оставалась шаткой. Он был уверен в ней меньше, чем на половину.       В ногти девочки была забита земля, ручки так же были испещрены мелкими ранками и синяками. Желтый бантик неуклюже свисал сбоку, помятый и вымазанный кровью. Подол розового платьица приподнялся, обнажая совсем худые ножки. Хэйдзо всмотрелся внимательнее на расположение синяков на ногах. — Следов изнасилования не было обнаружено, — подал голос Кадзуха, поняв, каким вопросом задался детектив.       Хэйдзо кивнул и отложил фотографии в сторону, взяв следующие. На первых двух не было ничего примечательного. Всего лишь следы крови на асфальте. Но вот следующая фотография заставила детектива напрячься.       «Вечность» — корявая надпись кровью на стене дома. Пестрящая своей безобразностью и будто бы с вызовом глядящая на мир вокруг. Хэйдзо зацепился за неё, как за ещё одну тонкую ниточку.       «Страшное убийство потрясло Ли Юэ. Вечером зверским образом была убита маленькая девочка — Юки, воспитанница приюта. Её тело нашли неподалеку от приюта. Дети, дружившие с Юки, утверждали, что девочка побежала в магазин сладостей, тогда как воспитатели ничего об этом не знали. Еще один случай человеческой халатности, приведший к трагическим последствиям.       Неизвестный жестоко обошелся с ребенком: вырезал глаза, нанёс многочисленные гематомы по всему телу. Как показала экспертиза, смерть наступила от удушья, что говорит о том, что глаза вырезали на уже мёртвом теле. На месте преступления глаз обнаружено не было. Однако на стене дома, рядом с которым и было совершено убийство, кровью было написано «Вечность».       Что это значит? Простая забава убийцы или оставленное им послание? Неужели убийство было мотивировано чем-то большим, чем сумасшествие? Можно ли утверждать, что убийца имел для себя замотивированную основу для убийства?       Полиция решила замалчивать дело. Однако убийца все еще на свободе, а дело закрыто. Как долго полиция будет продолжать бесчинствовать, пока люди умирают день за днем, начиная от пьяных драк и передозировкой психотропными веществами и заканчивая безнаказанными преступлениями?       Хэйдзо тихо хмыкнул. Кадзуха оказался острым на слова парнем. За такое его могли бы действительно попытаться привлечь к ответственности, и детектив не удивился бы, если бы оказалось, что Кадзуху уже пытались обвинить по выдуманному делу. Удивительно было лишь то, как настойчив был этот журналист. Вот уж действительно заноза в заднице полиции. — Хорошая работа, — усмехается Хэйдзо, откладывая просмотренные материалы в сторону. — Весьма смело. — Ты лучше скажи, помогло ли тебе это, — бурчит Горо, складывая руки на груди.       Парень лишь кивает головой, игнорируя бесячий тон, с которым к нему обратились. Теперь важным был лишь пазл в голове, к которому присоединились новые детальки.       Надпись там была не с проста. И Хэйдзо нужно было удостовериться в теории, которая уже не первый день бурила скважину в его голове.

***

      Тарталья помог Скарамучче разобрать вещи и почти сразу после этого ушел, ссылаясь на репетицию в театре. Скарамучча на это лишь поджал губы и вздохнул. Он устал и нуждался в отдыхе, но в то же время оставаться одному на незнакомом месте было слегка некомфортно. Он корил себя за это, понимая, что он давно не маленький мальчик, но что-то все равно скреблось внутри, заставляя нервно сжимать футболку на груди.       Парню всегда тяжело давались новые знакомства и приспособление к новым местам. Он был человеком привычки, который цепко хватался за старое и не желал принимать новое. Новый знакомый, новое место жительства — всё это тяготило и заставляло вспоминать о матери, оставленной в той холодной квартире, но эти мысли быстро перебивались новыми переживаниями. Как дальше жить? Что делать? И действительно ли стоило оставлять мать одну?       Скарамучча тяжело вздохнул и обвёл взглядом комнату. Всё чужое, незнакомое и не своё. На душе было невыносимо тяжело, словно прошлое повисло огромным камнем, тянущим ко дну. Нужно было идти дальше, но воспоминания цепко держали его.       И тут взгляд Скарамуччи цепляется за ключи, поблескивающие в свете солнца. «Добро пожаловать домой, Скарамучча».       Отчего-то вспоминаются слова Кадзухи, брошенные наверняка просто так, но имеющие сейчас такое огромное значение.       Брюнет берёт ключи в руки, чувствуя холодок металла в руке и мнимое тепло на душе. — Домой…— зачарованно шепчет Скарамучча.       И слабая надежда всё же поселилась внутри, цепляясь за этот маленький предмет так, словно это было единственное спасение. А может, так оно и было в действительности. Скарамучча мог лишь беречь эту надежду как свечку, которая может в любой момент погаснуть.