Бесконечный поезд

— Это пиздец.       Голос на другом конце провода звучит резко и сбивчиво, и Сяо хмурится. Напрягается всем телом и пальцами впивается в обивку дивана, словно пытаясь сдержать подкатывающую к горлу тревогу. Лежащий на его коленях Венти вопросительно оборачивается, но, столкнувшись с потяжелевшим взглядом, поджал губы и успокаивающе взял Сяо за руку, поглаживая. — Итэр, что случилось? — спрашивает Сяо, взволнованно сжимая телефон, из которого доносится тяжелый вздох. — Я даже не знаю, как это объяснить, — произносит Итэр. — Ну это просто полнейший пиздец.       Сяо вздыхает. Итэр редко рассказывал о своих проблемах, а если рассказывал, значит случалось что-то настолько серьезное, что он и сам не понимал, как с этим справиться. Сяо словил себя на мысли, что прямо сейчас готов сорваться с места и побежать к другу, чтобы выбить из него все те слова, что он так боялся произнести. — Итэр, — произносит Сяо, — давай по порядку. Что произошло?       Итэр вздыхает, вбирая в легкие побольше воздуха, так, словно собирался пересказать историю всей своей жизни в малейших деталях. Сяо оставалось лишь терпеливо ждать. — Помнишь, я ведь стажировку прохожу. Помнишь ведь?.. В общем Альбедо, мой наставник. Вот, — с каждой секундой речь Итэра становилась все сбивчивей и непонятный, а тот все ходил вокруг да около. — Ну вот он судмедэксперт. Он учит меня. Помнишь ведь?       Сяо вздыхает. Это может продолжаться очень и очень долго, вплоть до того, что Итэр так и не решится рассказать о самом главном. — Итэр, я помню. Поэтому давай ближе к делу.       И вновь наступает гнетущая тишина, режущая ухо, к которому Сяо прислонил телефон. Порой он мог слышать сбивчивое дыхание друга. Тот силился что-то сказать, открывал рот и тут же закрывал его, шумно вбирая носом воздух. Сяо упорно ждал, когда тот соберёт все спутанные слова в одно предложение, понятное и лаконичное. Итэр так умел. Умел, а потому должен был донести суть своей проблемы. Однако предложение, в котором должен был уместиться длинный и толстый извилистый корень проблемы, внезапно сократилось едва ли не вдвое, а может и втрое вовсе. — Влюбился.       Сяо непонимающе хлопает глазами, переводя взгляд то на Венти, лежащего на его коленях с закрытыми глазами, почти мурчащего, то на стену, подмечая на обоях какие-то пятна. Глазами пытался схватить как можно больше — вот нитка на полу, вот пыль на полке, вот спутанная прядь в волосах Венти, вот какая-то царапинка на пальце его руки — лишь бы не думать о фразе, прозвучавшей словно взрыв бомбы. — Вот, — произносит Итэр, заставляя Сяо вынырнуть из мыслей и вновь обратить внимание на своего друга. — Вот? — не сдерживается Сяо и хмурится.       Он никогда до этого не слышал о том, чтобы Итэр влюблялся. Сяо даже начал сомневаться в том, что этот бестолковый, но в то же время ужасный заучка вообще может полюбить кого-то кроме своих пятитомных учебников. А тут — так резко и тяжело падает эта фраза.       Итэр лишь мычит в ответ, кажется, решив сложить свои полномочия, водвинув тяжёлый камень проблемы на плечи Сяо. А тот и сам не знал, что сказать на подобное. — Ну… поздравляю, — мямлит он и только потом понимает, что пожалуй, это было ошибкой.       Итэр — бомба замедленного действия, такая, что закопана глубоко в земле. И ты знаешь, что она есть, но, увы, не можешь найти ее, при этом с ужасом сознавая, что она рванет в любой момент. — Что значит поздравляю? — панически кричит Итэр, доводя голос до писка испуганного ребенка. — Ты хоть понимаешь, что это значит? Кто он, а кто я? Какая к черту влюбленность? У нас должны быть сугубо рабочие отношения!       Сяо пришлось даже отодвинуть телефон от уха. Порой Итэр был слишком эмоциональным. Особенно это сказывалось на нем в моменты переживаний. Наверное, в этом и было их отличие друг от друга. Сяо предпочтет зарыть все проблемы глубоко в себе, ожидая, когда это пройдет. Даже если больно, он будет терпеть. А вот Итэр… — И ты же не собираешься забыть об этом?       Блондин вздыхает. — Как я могу?       Это было слишком предсказуемо. Порой Сяо казалось, что Итэр может решить любые проблемы, но только не свои. Своих он словно боялся, попадая в их тиски, не в силах выбраться. Все советы, которые он давал другим, оказывались бесполезным мусором для него самого. Порой парень словно не слышал самого себя.       Сяо совсем терялся в словах. Он не умел успокаивать, был, пожалуй, слишком холоден в такие моменты, хотя на деле фантомно ощущал то, как щемит сердце в груди друга. Хотелось помочь, но едва ли он знал, что от него требовалось. Словно маленький ребенок не понимает, почему плачет его мать темными вечерами, сидя на кухне, как и не понимает то, почему отец задерживается допоздна на работе и приходит уставшим и грустным. И все, что хочет видеть и хочет понимать этот ребенок, умещается в его любимых играх и блестящих побрякушках. Сяо вздыхает и устало массирует виски. Итэр по-прежнему молчит, и тишина между ними затягивается, связывается в тянущийся клубок ниток, распутать который с каждой секундой всё тяжелее. Итэр, как и ожидалось, воспринимает эту тишину по-своему. — Да ладно, все пройдет! — и пытается голос сделать таким расслабленным и весёлым одновременно, что Сяо невольно кривится от этого притворства.       Итэр начинает задавать какие-то глупые вопросы насчёт жизни Сяо: спрашивает, как его работа, как Венти, как его любимые тофу, как много он спал и как хорошо ел. Все это Сяо слышать не хотел, как и не хотел слышать эту напускную веселость. — Итэр, — наконец выдает Сяо, — хватит себя накручивать. Ты ведь даже не знаешь, что творится в голове у Альбедо. В ответ слышится нервный смешок. — А зачем мне знать? Я в зеркале себя… Ну видно все по нему, ясно тебе? — блондин, кажется, и сам не сразу замечает, что голос его дрожит и ломается, но, заметив, тут же смолкает на пару секунд, вздыхая. — Ладно, я разберусь с этим. Все будет хорошо, — и вновь голос делает нарочито весёлым, но выходит паршиво. — А ты-то сам как? Что, всё бегаешь к своему Винтику в квартирку?       Сяо поджимает губы и опускает взгляд на Венти, что все это время от скуки выводил причудливые узоры на колене парня. — Ну…да.       Произносит и сам сомневается, теряется и словно исчезает из диалога. Только что он пытался помочь Итэру, а тот резко перевел стрелки на него. И, как оказалось, Сяо и сам был в положении весьма непонятном.       Он вновь бросает взгляд на Венти, оглядывает младенчески нежную кожу его лица, чуть подрагивающие ресницы и останавливается на маленьких пухлых губах. Воспоминание стрелой пронзает его, и Сяо едва не выбрасывает телефон из рук, когда Итэр недовольно произносит: — И это все, что ты можешь сказать? Когда вы уже поцелуетесь? Два придурка… Архонты, помогите им двоим. Я вам душу даже свою отдам, помогите только, а…       Сяо проводит рукой по лицу, потирая уставшие глаза. Надо же, а он ведь так и не рассказал Итэру. И даже не обсудил произошедшее с Венти. Они теперь…пара? Или Венти просто поддался мгновенному рвению, а сейчас сожалеет об этом?       Сяо почувствовал, как всё внутри него сжимается, когда Венти переворачивается на его коленях, так, что теперь его лицо смотрело прямиком на Сяо. Венти улыбнулся, и парень едва сдержал подрывающийся изнутри писк.       Ну да. Не поговорили, не обсудили, а сейчас спрашивать страшно.       Внезапно захотелось подорваться с места, подбежать к окну и выкричать в него все эмоции, которые подорвались внутри от одной только мысли о произошедшем.       Идиотизм. — Ой ладно, — вздыхает Итэр. — Пойду сегодня попрошу Альбедо, чтобы он мозги мои вырезал. Я тебе их отдам, а то ты что-то совсем тупой.       Сяо почти скрипит зубами от злости, но всё же молчит. Итэр ведь прав. Он оказался в действительно тупой ситуации.       Блондин в спешке прощается, ещё раз ворчит что-то насчёт тупости своего друга, и Сяо остаётся в оглушающей тишине с Венти на его коленях. — Ну? — доносится тихий голосок. — Продолжим смотреть фильм?       Сяо может лишь кивнуть, стараясь не опускать глаза на Венти — знает, что взгляд опять упадет на эти губы. Но на коленях всё равно продолжает ощущаться голова Венти, и Сяо это кажется до того милым, что хочется ударить самого себя. Он просто идиот.

***

— Почему я должен это делать? — У нас просто нет иного варианта. Ты же слышал, что он говорил! Либо так, либо вообще никак… — Твою мать…       Кадзуха вертится перед зеркалом, то и дело поправляя мятую рубашку и такие же мятые брюки.       Горо оглядывает друга, мысленно подсчитывая торчащие нитки, еле сдерживая себя от того, чтобы не засмеяться. Но Кадзуха всё же заметил скользнувшую на его лице улыбку, а потому вздохнул. — Я чувствую себя бомжом… — Так и должно быть, друг мой прекрасный! — голосит Хэйдзо, заходя в комнату.       В руках детектива — какая-то баночка, и Кадзуха морщится. На всякий случай отходит назад, но лишь упирается спиной в стену, а Хэйдзо лишь приближается, выливая на руку какую-то жидкость мутного цвета. — Ну-ка, подойди сюда, — Хэйдзо ухмыляется и хватает Кадзуху за ворот рубахи, — не бо-ойся…       Кадзуха пытается вырваться — хочет хотя бы спросить, что это такое, — но его вдавливают в стену, не давая выбраться, и начинают чем-то смазывать волосы, да так обильно, что непонятная слизь стекла по виску прямо к щеке.                   Принюхавшись, Кадзуха ощутил запах тухлятины. — Какого?! — Тихо-тихо, тшшш, — шепчет Хэйдзо, ещё сильнее стискивая Кадзуху. — Ну-ка, придержи его.       Горо смотрит исподлобья виновато, но хватка у него сильная, настолько, что Кадзуха совсем двинуться не может.       «Научили в этой академии полицейской людей хватать. Сволочи…»       Кадзуха почти скалится, но быстро понимает, что дёргаться ему не стоит, иначе вонючая слизь попадет на губы или в рот, что ещё хуже. Просчитывая в уме, сколько он будет отмывать свои волосы от этого запаха, он и не заметил, как детектив довольно ухмыльнулся и встал на колени. Кадзуха очнулся только тогда, когда по его ноге провели рукой. — Да остановись ты уже! — шикает Кадзуха и пытается хотя бы ногой ударить детектива, но тот лишь хватает Кадзуху за ногу и сильнее втирает в него смесь.       Кадзуха кинул беглый взгляд на Горо и устало вздохнул — тот не то побледнел, не то позеленел. Отмываться явно придется долго. А возвращаться ему придется в квартиру, где он больше не один… Стало ужасно стыдно, так, словно Скарамучча уже услышал этот тошнотворный запах. Кажется, Кадзуха будет требовать у Хэйдзо ванну и не уйдет из его дома до тех пор, пока не отмоется.       К тому моменту, как парень закончил, блондин успел привыкнуть к запаху, хотя ощущение, как что-то липнет к коже, все ещё было крайне неприятным.       Кадзуха бросил недовольный взгляд на Хэйдзо. Тот радостно потирал руки, ухмыляясь. — Настолько красив, что смотреть больно, — кинул он Кадзухе, на что тот лишь фыркнул. — Это обязательно было? — Конечно! Это часть твоей маскировки. — Разве я не должен был играть простого прихожанина?       Хэйдзо на этот вопрос лишь шмыгает носом. — Простой прихожанин на то и простой, чтобы видеть лишь то, что ему положено. А вот особые услуги предоставляются лишь нуждающимся.       Кадзуха хмурится, злится на самого себя за то, что вообще согласился участвовать в этом, но тут же берет себя в руки. Только вздыхает и печально окидывает взглядом свой внешний вид. — Не переживай. Как подсохнет, так только пятна останутся, — довольно кидает Хэйдзо.       Кадзуха на это лишь молчит. Устал как-либо выражать своё недовольство, которое так и останется проигнорированым. Разве что Горо мог посочувствовать, вот только и он сейчас отошёл на добрые пару метров, едва ли не вжимаясь в дальний угол комнаты.       «Предатель», — едва ли не со слезами думает Кадзуха, но тут же усмиряет в себе злобу.       Сам ведь согласился на это.       Идея слежки Кадзухе понравилась сразу. В отличие от медлительных составлений протоколов, чем занимались в полиции, методы Хэйдзо были рискованными, быстрыми, а потому эффективными. Если его теория окажется верна, вполне возможно, что им удастся напасть на след убийцы. И, возможно, догадки окажутся верны: именно этот человек когда-то лишил жизни его лучшего друга. Пора было положить этому конец и добиться настоящей справедливости.       Однако сейчас боевой настрой Кадзухи поутих. Он ожидал чего угодно, но только не таких унижений. И пусть вероятность того, что его кто-то узнает в этом образе, ничтожно мала, все равно перед самим собой Кадзуха ощущал себя поверженным. Он пытался успокоить себя мыслями, что он делает это ради их общего дела, ради расследования, но запах тухлятины говорил об обратном. Это просто унижение. — Давайте ещё раз пройдемся по нашему плану, — подаёт голос Горо.       Хэйдзо садится на диванчик, вальяжно закинув ногу на ногу, и Горо присаживается рядом. Кадзуха же, обиженный и обозленный, остаётся стоять вдали от них. Портить чужую мебель как-то не очень хотелось. — И так, — Хэйдзо шмыгает носом, — главной твоей задачей является попасть на те самые «закрытые» служения, о которых рассказывали свидетели. Предположительно это секта. Священник должен повестись на твой удручающий видок. На бедняков секта падка, потому что тот, кому уже нечего терять, доверится любому, кто скажет, что сможет помочь ему. Вот и ты доверишься. Пока что от тебя требуется только проникнуть к ним. Не старайся сразу же выпытывать у них, чем на самом деле они здесь занимаются. Лучше попробуй выяснить суть их взглядов. Походишь к ним на парочку таких служб, ясно? А вот потом, когда соберём на них протокольчик, мы с Горо их и накроем. — Хэйдзо довольно улыбается и хмыкает, кажется, довольный своей работой.       Сидящий рядом Горо кивает. — Поскольку существование секты в принципе пресекается, будет легко получить ордер на допрос. Тогда у нас будет хорошая возможность грамотно допросить священника о том, причастен ли убийца к их секте. Хотя было бы неплохо собрать доказательства и до его задержания. Возможно, тебе удастся что-то выяснить во время разговора с ним. Попытайся втереться в доверие. Чем больше доказательств, тем весомее у нас будет причина на допрос. — Да-да, — хмыкает Хэйдзо. — И вот потом наш господин полицейский сможет заняться тем, чем в принципе занимаются в полиции — составлением протоколов. Нам повезло, что конкретно этот пёсик обеими лапками за наше дело, а потому протокол будет составлен в кротчайшие сроки. Иначе другой полицейский задержал бы это на долгие недели, если не месяцы.       Горо на это лишь закатывает глаза, а вот Кадзуха… Кадзуха невольно ощутил, как по спине пробегается холодок. Почему-то он осознал, насколько всё серьёзно, только после того, как они в очередной раз пробежались по их плану.       «Ну хотя бы будет много материала для статьи» — пытается он успокоить себя, хотя дрожь в коленках от этого меньше не становится.       Страх лишь усиливается, когда его услужливо высаживают из машины посреди дороги. Кадзуха растерянно оглядывается, понимая, что до деревни идти ещё долго, а к храму — тем более. Но Хэйдзо это, кажется, нисколько не заботило. — Теперь ты простой бездомный, который пришел в храм, чтобы попросить у архонтов благословение. Давай, топай.       И уезжает прежде, чем парень успевает что-то сказать. Кадзуха тоскливо смотрит вслед уезжающей прочь машине, прикидывая, сколько же времени он потратит на то, чтобы добраться до храма.       Но, как оказалось, не это было главной проблемой.       Кадзуха настолько привык к своему образу, что не сразу понял, в каком положении он находится. А люди в деревне смотрели, перешептывались, дети тыкали пальцем и посмеивались. Кадзуха чувствовал, как алеют его щеки, и, кажется, начинал ненавидеть Хэйдзо. Всё происходящее казалось какой-то нелепой трагикомедией, в которой ему посчастливилось сыграть главную роль. Сбросить бы с себя маску, но, увы, нельзя. Было кое-что важнее собственного чувства достоинства — чувство ответственности перед другими людьми. Каждый раз, как Кадзухе хотелось повернуть назад и убежать из деревни, он вспоминал, что на кону стояли жизни людей. Эта мысль гложила его каждый раз, как только появлялась в его голове. Увы, но он был жутким моралистом.       К тому же, образ друга все еще ярко стоял перед глазами.       Кадзуха зажмурился, чтобы снять наваждение, и, вздохнув, ускорился, чтобы скрыться на вершине горы. На месте он оказался гораздо раньше момента начала службы, а потому он просто сел около одного из деревьев, решив перевести дух. Голова мельтешила мыслями, подпитанными взыгравшимися нервами. Храм возвышался едва ли не издевательски. Думать о том, что будет происходить внутри, как-то не особо хотелось. Кадзуха то и дело перескакивал с мыслей о секте на мысли о Хэйдзо, Горо, Томо, Скарамучче. Мысли о последнем казались каким-то спасительным берегом посреди бескрайнего океана. Хотелось поскорее вернуться домой, заварить себе чай и, быть может, завести беседу с новым соседом. Кадзуха очень хотел поговорить по душам, но, увы, в последнее время на это не было свободной минутки. Даже с Горо они почти не разговаривали, потому что тот был занят работой: Хэйдзо то и дело таскал его всюду с собой — отвлекать друга как-то не хотелось.       А Скарамучча был человеком новым, неизведанным, и парню он казался хорошим, несмотря на свою угрюмость. А может, во всем опять было виновато его извечное рвение находить в людях что-то хорошее. Правда потом из этого ничего хорошего не выходило. И всё же трепетное волнение поселилось в груди Кадзухи, словно что-то всё же должно было произойти.       Однако единственное, что сейчас действительно должно было произойти, не предвещало ничего хорошего. Храм наконец известил о начале службы звоном своих колоколов. Люди уже толпились у входа, услужливо пропуская самых старших вперед. Кадзуха затесался среди них, как чужеземец, вечно путаясь в ногах, то и дело задевая людей и неловко прося прощения. На него бросали укоризненные взгляды, заставляющие чувствовать себя крайне неловко, но блондин быстро собрался, понимая, что всё, что он делает сейчас, крайне необходимо для их дела.       Внутри храм оказался куда теснее, чем выглядел снаружи, и Кадзуха оказался почти зажат между прихожанами. Он неловко наблюдал за тем, как те кривились от неприятного запаха, но всё же ничего не говорили. От стыда хотелось просто вылететь из храма и отмыться от этого запаха в пруду, но всё же ответственность не давала этого сделать. Кадзухе пришлось стоически провести около часа на службе, повторяя за прихожанами все их действия и слова.       Когда все начали расходиться, он нарочно задержался, делая вид, что рассматривает иконы. Сам же ожидал и надеялся, что его наконец заметит священник. Но тот, кажется, совсем не обращал никакого внимания на странного прихожанина — лишь услужливо общался с людьми. Тогда Кадзуха всё же решился подойти сам. Он стал неподалеку от священника, прислонившись спиной к колонне, и ожидал, когда женщина, что-то пылко рассказывающая мужчине, уйдет. Но мужчина, наконец заметивший присутствие неопрятного незнакомца и сам поспешил прервать беседу и, мило попрощавшись с женщиной, сам подошёл к Кадзухе. — Никогда не видел вас ранее. Вы здесь впервые?       Кадзуха кивнул. — Никогда до этого не посещал храмы, но, оказавшись неподалеку, решил всё же зайти.       Парень рассказывал продуманную наперед легенду, которую ему выдал Хэйдзо. И даже подделал голос, придав ему скрипучести и сделав его ниже. Выходило вполне сносно, и Кадзуха уже успел обрадоваться тому, насколько хорошо пока что продвигается дело. — Хорошее решение, друг мой, — с улыбкой произносит священник. — Нынче люди в Ли Юэ совсем начали забывать архонтов, отцов своих настоящих. А они продолжают любить их, наблюдают за ними, помогают в обыденных проблемах. Нужно благодарить их своими молитвами, и тогда они будут и дальше благосклонны к вам.       Кадзуха кивает, хотя у самого внутри странное чувство. Сам-то он давно позабыл о том, что когда-то с матерью и отцом ходил храм. Помнил только, что благодарил архонтов за дарованного ими друга. А потом этих же архонтов он проклинал ночами из-за того, что этого друга они у него отняли.       Кадзуха стиснул зубы и сжал руки в кулаки, пытаясь снять наваждение. И вновь что-то темное сгущалось вокруг него, ползло по ногам и рукам. Хотелось поскорее отмыть это, избавиться и забыть навсегда, как очередной страшный сон.       Но вместо этого к его плечам прикоснулись, заставляя испуганно поднять взгляд. — Вы оказались здесь не просто так, друг мой. Архонты увидели, как вам тяжело. Они всё видят, абсолютно всё. Видят каждого празднующего и каждого страдающего. Они всевидящие и всезнающие. Вы оказались здесь, чтобы они могли помочь вам. Вы только попросите. Помолитесь, и они вам ответят.       Мужчина неотрывно смотрел в глаза Кадзухи, как будто пытался заглянуть глубже, прямиком в душу, и от этого у последнего пробежались мурашки вдоль позвоночника.       Парень совершенно не знал архонтов Ли Юэ, они были абсолютно чужды ему. Он лишь помнил архонтов своей далёкой Инадзумы. Помнил и до сих пор злился на них за их бездушие. Кадзухе было мерзко от того, что сейчас ему приходилось выслушивать россказни об архонтах другого народа. Как эти люди могли быть уверены в благосклонности тех, кто никогда не знал людской боли? Припрятанная глубоко в груди обида вновь возросла столбом огня, обжигая глотку, заставляя слова выбегать из его рта, прежде чем он успевал их обдумать. — Где гарантия, что меня услышат?       Кадзуха даже позабыл о своей маскировке. Голос вновь стал мягким и тихим, таким, каким он и должен был быть на самом деле. Но священник, кажется, не обратил на это внимание. Вместо этого поджал губы и склонил вбок свою голову. — Никакой. Вера — это не про заключение договоров. Это то, что у тебя в груди. И в груди у тебя должна быть не только вера, но и добро. Если ты человек плохой, архонты будут нещадно убивать тебя, мучая и мучая, пока ты не поймёшь свои ошибки.       Кадзуха мог лишь кивнуть. Его вера явно была не той, о которой рассказывал священник. Кадзуха давно перестал верить, как перестал просить помощи у того, кто точно ему не ответит.       Он уже пытался.       Ему оставалось лишь вздохнуть и попытаться стряхнуть с себя навеянную далёкими воспоминаниями злобу. Мужчина посчитал это знаком. — Я вижу, как вам тяжело. Пойдёмте со мной. Мы вместе попросим у архонтов их благословения.       Мужчина взял Кадзуху за руку и повел к алтарю, а тот даже и не думал сопротивляться. Все шло по плану, который расписал Хэйдзо. Возможно, Кадзуха сможет втереться в доверие священника даже раньше, чем они предполагали. — Вот тут. Просто расслабьтесь, отбросьте все свои чувства. Здесь они вам не нужны. Вы должны быть такими же чистыми, как новорожденный ребенок. Без лишних мыслей, страхов и обид. Просто просите. Просите, чтобы архонты помогли вам.       Кадзуха сделал так, как ему сказали, и, чувствуя, как на его плечо надавила чужая рука, опустился на колени. — Они помогут, — вполголоса произносил священник, поглаживая плечи Кадзухи. — Они видят вас, они следят за вами. Под их взглядом — каждый ваш шаг, каждый ваш вздох. Даже ваши мысли известны им. Просите, просите их, и они помогут вам.       Кадзуха напрягся всем телом от того, как чужие руки почти впивались в его плечи. От этого тянущего голоса, почти завывающего, хотелось просто закрыть уши и убежать. Было не по себе. Но парень лишь сжал зубы. Ему нужно было терпеть, и он терпел.       Спустя пару минут, которые длились едва ли не вечность, руки с плеч исчезли, а голос затих. Кадзуха открыл глаза и попытался встать, но его вновь обхватили за плечи, теперь приобнимая. Священник присел на колени рядом с ним и тихо прошептал, опаляя своим дыханием ухо: — Чувствуешь? Чувствуешь это спокойствие, эту негу внутри? Поблагодари их за это, дитя мое. Поблагодари, и они будут снисходительны к тебе.       В этот момент Кадзуха всей своей душой захотел оттолкнуть от себя мужчину, уйти из этого храма и больше никогда не появляться здесь. То ли страх, то ли отвращение, а может и все вместе — дикая смесь, проносящаяся по его венам, которая обжигает кожу изнутри, заставляя сердце испуганно биться. Оставалось лишь стиснуть зубы и кивнуть, ощущая запах ладана, исходящий от мужчины. — Вот увидите, они обязательно помогут вам…       Кадзуха оборачивается в сторону священника, но тут же спешит вырваться из его захвата, неловко поднимаясь на ноги. А мужчина все улыбался, жутко и безумно, склонив голову и обнажая кривой ряд гнилых зубов, глядя широко распахнутыми глазами, чуть красными будто от бессонных ночей. — Вы главное верьте, юноша. Верьте, слышите меня?       Кадзуха кивает и, прежде чем мужчина поднимется следом, быстрым шагом направляется в сторону выхода. Липкое чувство страха, почти животного, не покидало его, словно он столкнулся с чем-то воистину безумным. — Неплохо поработал, коллега! Вот только… недостаточно…       Хэйдзо задумчиво шмыгнул носом и нахмурился.       Кадзуха на это просто устало вздохнул. Он уже успел помыться в ванне Хэйдзо, проигнорировав его недовольные окрики, и теперь от него пахло малиновым шампунем. Не совсем тот запах, к которому Кадзуха привык, но вполне сносно. Главное, что это был запах малины, а не тухлятины.       Кадзуха слушал россказни Хэйдзо в пол-уха, мысленно уже сидя дома на кухне за чашкой чая. — Он сделал достаточно для первого раза, — буркнул Горо, складывая руки на груди. — Действовать поспешно было бы слишком опрометчиво. — И то верно, — вздохнул Хэйдзо. — Быстро учишься, напарничек! Опережаешь мои мысли.       Горо на это лишь закатил глаза, подавив внутреннее ликование. Хэйдзо тем временем вновь обернулся в сторону Кадзухи. — Он тебя запомнил, поэтому в следующий раз вполне возможно, что он начнет говорить что-то, что напрямую или хотя бы косвенно связано с сектой. Так что будь внимателен, Кадзуха. В следующий раз придётся проявить чуть больше настойчивости. — Как скажешь, — лениво бросил Кадзуха, поднимаясь с дивана.       Пора было возвращаться домой.

      ***

— Это — история о людях, на земли которых пришли враги. Этот народ вынужден был скитаться по земле в поисках новой отчизны. Однако все места, где они были, оказывались непригодными для жизни там. С каждым днём все больше людей заболевали и погибали. В конце концов люди потеряли веру в то, что они смогут найти себе новый дом. Среди них был юноша, который все ещё хранил в себе надежду. Видя, как с каждым днём у людей остаётся всё меньше сил, всё меньше еды, он решается на отважный шаг. Он вырывает сердце из своей груди. И тогда вся та вера, что была в его сердце, перешла к другим людям. И на месте, где была пролита его кровь, на этой бесплодной почве, позеленела трава и выросли цветы. И на этом месте люди основали свое новое поселение, ставшее им домом на долгие века. — Эта роль очень подходит тебе.       Тарталья поджимает губы и пожимает плечами. Чжун Ли смотрит на него с лёгкой улыбкой на губах, и лёгкий ветер завивает пряди его волос, а в глазах отражается блеск фонаря. Парень то тонет в волнах собственных чувств, то выплывает на поверхность, вглядывается в эти глаза, словно в далёкое солнце, и вновь захлёбывается, вновь тонет. Но Чжун Ли смотрит так мягко и нежно, что ему совсем не страшно. Может, если его тело будут нести эти волны, его наконец выбросит на берег?       Аякс вздыхает. Отводит всё же глаза в сторону расплывшегося заката. Отсюда видно почти весь город — он лежал развернутой книжкой, блестел рекламными щитами и горящими окнами, но вдали казался таким молчаливым, что приобретал некое иное очарование, такое, какое он ещё никогда не ощущал. — Почему ты решил отвезти меня сюда? — наконец спрашивает парень.       Чжун Ли усмехается. — Разве ты сам ещё не понял?       Тарталья поджимает губы и неловко пожимает плечами. В голове вертелась сотня предположений вплоть до детского «поцелуй-меня-прямо-здесь-и-сейчас», но он не озвучил ничего из этого. Ощущал, что в этой лёгкой улыбке было куда больше значения, чем он мог себе надумать. — Я любил приезжать сюда в студенческие годы, — произнес Чжун Ли. — Когда все наваливается на тебя, город становится словно клеткой. Однако отсюда он кажется чем-то более прекрасным, чем просто место, по которому ты слоняешься с кучей дел.       Чайльд ещё раз взглянул на город. Многоэтажки, такие высокие и грузные, сейчас буквально тонули в бескрайнем небе, что опускалось на них огромным пуховым одеялом. И лишь где-то там, в глубинах улиц, блуждали люди.       Однако…       Если спокойствие, которое испытывал Тарталья, глядя на город, было тем чувством, что испытывал каждый раз Чжун Ли на этом же месте, то его это не устраивало. Он совсем не то спокойствие искал. Это спокойствие было усыпающим, словно снотворное, действие которого рано или поздно закончится, и ты вновь окажешься посреди бурного потока жизни, который так и норовит сбить тебя с ног. Парень хотел иного спокойствия. Чего-то более вечного, чем вид замершего города, более нежного, чем малиновые перья облаков, более тайного, чем сгущающаяся ночь.       Тарталья обернулся, чтобы вновь взглянуть на Чжун Ли, но столкнулся с его изучающим взглядом. От осознания, что мужчина всё это время неотрывно смотрел на него таким взглядом — нежным, теплым и с едва заметным умилением — у Тартальи сперло дыхание и покраснели щеки. Чжун Ли, заметив это, с тихим смешком улыбнулся, и эту улыбку парень, кажется, успел изучить досконально: улыбка лишь уголками губ, вытянутая в тонкую линию с чуть поджатой нижней губой, расслабленная и будто бы… надёжная. Тарталья не знал, можно ли вообще улыбку кого бы то ни было называть надёжной, но улыбка Чжун Ли так и сквозила этим. Хотелось видеть эту улыбку как можно чаще — словно бережные объятия обхватывали его со спины, поддерживая, не давая упасть в пучину коварных мыслей, что поджидали его, желали разорвать на куски. А улыбка эта плотно закрепилась в его сознании. От осознания, что ему посвящали эту улыбку, что она была адресована ему и во время разговора, и во время затянувшегося молчания Тарталья ощущал себя так, словно Чжун Ли всегда находится рядом. Пусть мнимо, пусть фантомно. Но Тарталья знал, что вечером он вновь получит привычное, но такое желанное сообщение «Как ты?», а всё остальное уже как-то неважно.       И это было то спокойствие, в котором нуждался Тарталья.       Эти острые черты лица, тонкая линия бледных губ, теплая нежность глаз и уставшие складки мешков под ними, которые проявлялись каждый раз, когда Чжун Ли улыбался, длинные тонкие волосы, которые струились по его спине… Его голос, глубоких и бархатный, который под конец дня становился немного сиплым, смех, словно вежливый и учтивый, прикрытый сжатой в кулак рукой. Тарталья нуждался во всём этом, как утопающий нуждается в спасательном круге.       Душа Тартальи устремилась вперёд, прямиком в объятия этого мужчины, чтобы ощутить, как крепкие руки нежно сжимают его плечи, как тонкие пальцы проходятся по его спине. Но тело все ещё оставалось на месте, отрезвленное холодным разумом. Страх всё ещё сковывал тело, даже несмотря на то, что в машине на заднем сидении вновь лежал букет цветов, даже несмотря на то, что ему подали руку, когда он выходил из машины, и подвели, приобнимая за плечи, к этому месту.       Он хотел услышать, прежде чем перейдет ту черту, вернуться за которую без последствий будет уже слишком тяжело.       Тарталья сглатывает вязкую слюну. Дрожащими руками хватается за край куртки, нервно скребёт ногтями кожу пальцев — дурацкая, очень дурацкая привычка. Перед Чжун Ли показывать такую слабость не хотелось, но парень просто не мог контролировать стучащее внутри сердце.       Он поморщил нос, когда ветер ударил своим морозом прямо по розовым щекам. Мелкие слезинки выступили на глазах, и Тарталья словил себя на истеричной мысли, что, пожалуй, ещё чуть-чуть — и он действительно заплачет.       И он всё же решается спросить. Лучше уж так, с дрожащим голосом, с подрагивающими коленками, с нервной улыбкой и виноватым взглядом из-под лба. Лучше так, чем совсем промолчать, оставшись в неведении. Только не опять. — Чжун Ли, — начинает неуверенно, но всё же продолжает. — Что ты ко мне чувствуешь? Я тебе…нравлюсь?       Мужчина кажется удивлённым. Его брови чуть приподнимаются, уголок губ дёргается, а глаза чуть щурятся. И Тарталья почти чувствует, как пропадает земля из-под его ног. Уже хочется убежать или и вовсе исчезнуть, но мужчина неожиданно посмеивается. — Нет, — Чжун Ли мотает головой. — Я очарован тобой.       И все вокруг Тартальи закружилось и замерцало разными огнями, когда его бережно взяли за руку, а затем поцеловали её. Губы у Чжун Ли были едва шершавые, но теплые и мягкие. И от того, как мужчина бросил взгляд на Тарталью, целуя каждый палец его руки, у того и вовсе сердце едва не остановилось. — У тебя холодные руки, — замечает Чжун Ли и берет вторую руку Аякса, пытаясь согреть её своей рукой. — Стоит ли нам поехать в какой-нибудь ресторан или ты хочешь проехаться по ночному городу?       Тарталья улыбается счастливо, и улыбка его почти тает на губах. Чжун Ли продолжает сжимать его руку, пока они шли к машине, пока они просто катались по городу, пока они сидели в ресторане — и парень лишь убеждается в том, что спокойствие ему нужно только такое, только рядом с этим человеком, только рядом с Чжун Ли.

***

      Кадзуха возвращается домой только поздним вечером, усталый и немного обозленный. Хэйдзо следил за своими суждениями, но никак не за своим языком, а блондин был слишком восприимчив к словам, потому что знал им цену. Усталость накладывалась плотным одеялом, таким длинным и мешковатым, что он путался в нём, еле волоча ватные ноги. Он даже умудрился позабыть о том, что теперь с ним живёт ещё один человек. Вспомнил только тогда, когда хлопнул входной дверью слишком сильно для одиннадцати вечера.       Быть может, Скарамучча уже спит?       Кадзуха замер на пороге и прислушался — тишина. Облегченно выдохнув, он стянул с себя ботинки, снял куртку и прошел в глубь квартиры. И только тут он заметил полуоткрытую дверь кухни, из которой сочился тоненький луч света. Удивленно приподняв брови, Кадзуха лишь пожал плечами и легко постучался. От этого действия у него непроизвольно вылетел смешок. С каких это пор он стучится в дверь, ведущую на кухню? Это даже не комната Скарамуччи.       В ответ ему был лишь легкий шорох. Кадзуха открывает дверь, чуть щурится от света, полоснувшего глаза, а затем расслабленно улыбается. Скарамучча сидит за столом, поедая бутерброды. На столе стоит кружка с чаем, а рядом — телефон со включенным видео.       Скарамучча, испуганный внезапным появлением Кадзухи, стремительно выключает видео и опускает взгляд в пол, неловко потирая блестящие после масла руки.       Кадзуха стоит, прислонившись к косяку и любопытно склонив голову, наблюдая за тем, как Скарамучча закусывает губу и силится что-то сказать. Парень не перебивает его и будто бы даже умиляется тому, как Скарамучча хмурится и морщит нос. Улыбка сама по себе появляется на губах, такая легкая и непринужденная. Присутствие кого-то еще в квартире, кого-то, кто сгладит одиночество — то, чего не хватало так давно. — Я проголодался, но уже достаточно поздно, а ближайший круглосуточный достаточно далеко, — наконец произносит Скарамучча, и голос его до того тихий и виноватый, что Кадзухе приходится чуть наклониться, чтобы услышать. — Я взял у тебя масло и батон. Я завтра куплю себе продукты, а так же отдам тебе всё то, что взял сегодня.       Скарамучча недолго сидит, всё так же смотрит в пол, а потом встаёт и убирает посуду. Кадзуха слишком устал, чтобы сразу понять, что именно имел ввиду Скарамучча. Понимает только тогда, когда тот домывает посуду и вытирает её полотенцем. Думает уходить, но Кадзуха внезапно преграждает ему путь, нелепо раскинув руки в стороны. — Постой-постой, — поспешно кидает тот. — Ты ведь голоден, так чего не приготовил себе что-нибудь более съестное?       Парень вновь хмурится, и Кадзуха со смешком понимает, что, пожалуй, морщить нос в таких ситуациях — забавная привычка Скарамуччи. — Еще чего, — почти выплевывает и складывает руки на груди. От былой вины не остается ни следа, — Буду я брать у тебя продукты. Завтра куплю свои, потом и буду готовить.       И Скарамучча вновь подается вперед, чтобы выйти из комнаты, но Кадзуха всё так же стоит на месте. — Ты спокойно можешь брать всё, что лежит в холодильнике, — упорствует Кадзуха. — Более того, можешь есть то, что уже было приготовлено мной. Я не жадина.       На последних словах Кадзуха старается улыбнуться как можно добрее — хотя, казалось бы, куда еще добрее? — но Скарамучча так и остается каменным. Просто молчит, кажется, ожидая, что Кадзуха скоро сдастся. Но тот был настроен серьёзно. — Мы можем вместе ходить в магазин и покупать продукты. Так затраты будут примерно равны. К тому же, и мои, и твои продукты будет очень тяжело поместить в один холодильник, — замечает Кадзуха и по-доброму заявляет: — Я люблю покушать.       Скарамучча фыркает, но Кадзухе кажется, что за этим фырканьем парень пытается скрыть смешок, который ненароком всё же слетает с губ. — По тебе не видно, — замечает он то ли с издёвкой, то ли с самой простой шуткой. — Ну-у… — тянет Кадзуха, — я просто поддерживаю своё тело в норме. Да и не сказать, что я прямо объедаюсь. Кушать вкусно и кушать много — не одно и то же.       Скарамучча поджимает губы и задумчиво кивает. Кадзухе едва удается уловить в его взгляде скользнувший интерес. — А что за спорт? — Фехтование, — произносит Кадзуха и усмехается, наблюдая, как поднимаются в удивлении брови Скарамуччи. — Что? Не ожидал?       Скарамучча вновь хмурится и вновь морщит нос, тем самым вновь вызывая улыбку у Кадзухи. — Я в принципе не думал, что ты занимаешься каким-либо спортом. Кадзуха наигранно надувает губы и невинно хлопает глазами. — Неужто я выгляжу так щупло? — спрашивает он скорее риторически и с шуткой, но, завидя растерянность на лице Скарамуччи, посмеивается. — Ну да, выгляжу я щупленько, но, поверь, под одеждой —       Договорить ему не дают. Скарамучча тыкает его в грудь пальцем и смотрит злобно и почти угрожающе, хотя в угрозе этой Кадзуха не видит ничего иного, кроме как легкой пелены смущения. Ну да, что-то он лишнего сболтнул. — Ты меня вообще собираешься выпустить?       Кадзуха качает головой. — Ты должен хорошо покушать, — заявляет он и под возмущённое пыхтение усаживает знакомого обратно. — Но я уже поел! — вспылил тот, но так и остается сидеть на месте.       Кадзуха считает это негласным согласием, а потому пропускает сказанное мимо ушей. — Я приготовлю тебе омлет. Готовится быстро, к тому же это лёгкое для желудка блюдо. На ночь ничего тяжелого есть не стоит, — Кадзуха с прищуром оборачивается. — Бутерброды тоже нежелательны.       Скарамучча на это лишь недовольно вздыхает, но не противится. Лишь неотрывно следит за тем, как Кадзуха мельтешит у плиты. — Ты тоже занимаешься каким-то спортом? — спрашивает Кадзуха, не оборачиваясь. — С чего ты взял?       Кадзуха пожимает плечами. — Ты весь поменялся в лице, когда я сказал, что занимаюсь спортом, — произносит Кадзуха, но, когда сталкивается с молчанием, спрашивает: — Так что? Занимаешься чем-то? — Нет, — обрезает Скарамучча, угрюмый и будто бы обиженный. — Моя мать запрещала мне посещать какие-либо спортивные кружки.       Кадзуха удивляется и даже ойкает. — Надо же… А почему? У тебя слабое здоровье?       Скарамуччу этот вопрос даже задевает, но он старается не злиться на Кадзуху — тот в этом никак не виноват. — Со здоровьем у меня всё отлично, — произносит он, стараясь сделать голос как можно более уверенным, и ему это почти удается, но на последующих словах голос все же ломается. — Она просто запрещала мне. Не хотела отпускать куда-либо одного.       Кадзуха на это лишь мычит. Старается скрыть удивление вперемешку с негодованием. Не его это дело — лезть в чужие семейные проблемы, не зная толком всей ситуации. — Но ведь спортом можно заниматься и самостоятельно, — замечает он. Скарамучча хмыкает. — Знаю. Поэтому и занимался спортом самостоятельно. — И как же? — Кадзуха оборачивается и улыбается, наблюдая за тем, как на лице Скарамуччи проскальзывает толика радости. — Сначала просто тренировался в собственной комнате. Потом вместе с Тартальей мы начали ходить на тренировки. Ну и в конце концов мы занялись паркуром.       Кадзуха, не сдержавшись, присвистнул. — Надо же, как здорово!       Скарамучча выглядит довольным и гордым, и Кадзуха без всякого стеснения признается себе, что, пожалуй, видеть его таким куда более приятно, чем сталкиваться с его угрюмым взглядом. Блондин ставит перед сожителем тарелку с готовым омлетом и садится рядом. — А ты разве не будешь ужинать? — спрашивает Скарамучча, накалывая на вилку кусочек омлета.       Парень мотает головой и подпирает щеку рукой. Смотрит устало и вяло, но всё же со счастливой улыбкой. — Я поужинал у знакомого. Брюнет на это промолчал, шустро поедая ужин. Кажется, он оказался куда более голодным, чем Кадзуха мог представить. — Ты бы сказал раньше, — замечает он. — Я бы приготовил тебе чего-нибудь перед уходом.       Скарамучча шипит как злой кот и зыркает так, будто у него взгляд состоит из мечущихся молний. — Я умею готовить, — возражает то ли с детской обидой, то ли с задетой гордостью. — Просто не хотел без спроса трогать твои продукты. — Ну, — Кадзуха усмехается, — теперь ты знаешь, что можешь спокойно не просто трогать их, но и использовать. — Конечно, — фыркает парень. — Завтра же приготовлю завтрак. — И мне тоже?       Кадзуха смеется, когда лицо Скарамуччи вытягивается в возмущении. — Вот ещё чего! Сам себе готовь…       Кадзуха заливается смехом, когда Скарамучча вскакивает со своего места. Он хочет взять в руки его тарелку, чтобы вымыть, но тот перехватывает её и вновь злобно поглядывает из-под нахмуренных бровей. — Я помою, — беззлобно произносит Кадзуха и примирительно поднимает вверх руки. — За беспомощного меня держишь? Сам справлюсь. А ты спать иди.       Кадзуха даже сказать ничего не успевает, как Скарамучча уже отворачивается и направляется в сторону раковины. Вновь улыбается и вновь радуется приятному чувству в груди. — Как скажешь, — Кадзуха встаёт со стула. Кости его ног хрустят, когда он поднимается, и Скарамучча на это крупно вздрагивает. — Ты совсем что-ли старый? — Нет? — неловко произносит Кадзуха. — А мне кажется да, — Скарамучча морщится. — И седой, и кости хрустят…       Блондин на это лишь смеется. Злиться не получается да и не хочется. Скарамучча говорил это без всякой злобы или издёвки. И если так выглядело его проявление дружелюбия, то Кадзуха уж точно не видел причин обижаться на подобное. — Спокойной ночи, Скарамучча, — произносит Кадзуха. — Спокойной ночи, дедуля.       Кадзуха вновь смеется и удаляется в свою комнату.       Уже лежа в кровати, он слышит, как брюнет возвращается в свою комнату, как он тихо скрипит дверью. И всё это кажется Кадзухе до того умиротворённым, что он впервые за последнее время уснул быстро и рано.