Бесконечный поезд

      Скарамучча с некоторым подозрением покосился на тело, безвольно лежащее на кровати. Он с опаской посмотрел на многочисленные бинты и неловко потоптался на месте, не зная, что ему делать и о чём вообще думать. Фактически это не его дело, его это не касается, но:       — человек, лежащий там, подозрительно отсутствовал полночи и вернулся весь в ранах и синяках;       — человек, лежащий там, оставил дверь в свою комнату открытой, и Скарамучча просто случайно застал эту картину;       — человек, лежащий там, не желал ему зла, и он чувствовал укол совести за то, что почти собрался так бездушно пройти мимо;       — человек, лежащий там, почти насквозь пропах трупным запахом, и Скарамучча уже на всякий случай набирал в поисковике позабытый номер скорой помощи;       — человек, лежащий там, обещал сожителю пойти с ним в магазин за продуктами, как только тот вернется с университета;       — человек, лежащий там, лежал там уже очень долго, ведь парень, убежавший в университет и проигнорировавший тогда открытую дверь, теперь вернулся домой и наконец заглянул в спальню лежащего на кровати человека;       — человек, лежащий там, был Каэдэхарой Кадзухой, другом всех друзей Скарамуччи и всех их друзей.       Брюнет взволнованно вздохнул. Держа наготове телефон, он тихими шагами подошел к кровати и опустился на колени, приблизившись к голове Кадзухи, зарытой в подушку. — Кадзуха…       Он и сам не понял, зачем позвал хозяина дома шёпотом, но почему-то говорить громче было страшно. Тогда он попытался коснуться плеча Кадзухи и слегка потрясти его. Из-под подушки донеслось мычание. Скарамучча облегчённо выдохнул и потряс парня за плечо немного сильнее, надеясь окончательно его разбудить. — В чем дело? — сонно спрашивает Кадзуха.       Он наконец вынул свое лицо из-под подушки, сначала глядя хмуро и злобно, а потом, стоило ему только увидеть напуганного Скарамуччу, резко приподнялся на локтях. Однако парень сразу же ойкает и шипит, когда голова отзывается тянущей болью, хватается за неё и заваливается набок.       Скарамучча на всё это смотрит с замешательством. Косо поглядывает на включенный экран телефона, еще раз проходясь взглядом по написанным циферкам скорой помощи, потом опять смотрит на корчащегося Кадзуху. — Эм, — пытается выдавить брюнет, неловко тыкая пальцем в свой телефон, — скорая?       Кадзуха переводит взгляд на Скарамуччу, сначала не понимая, о чём тот вообще говорит, а когда замечает, что тот указывает на экран своего телефона, где красовалась открытая в поисковике страничка «Номер скорой помощи», пытается улыбнуться и мотает головой. — Не стоит, — чуть посмеивается он и вновь плюхается на подушки, устраиваясь поудобнее. — Я в порядке. Относительно.       Брюнет всё ещё стоит в ступоре, но телефон выключает. — Ты уверен?       Кадзуха вновь улыбается, так по-глупому глупо, что Скарамучче хочется плюнуть. Он действительно не знал, что стоит делать в такой ситуации. Быть может, блондин ударился головой и слетел с катушек? Или он всё-таки действительно в порядке? Однако то, как он выглядел, кричало о том, что ничего в порядке быть не может.       Кадзуха улыбнулся ещё шире, смотря на то, каким напуганным выглядит Скарамучча. Он казался ему маленьким чёрным котёнком, колючим и злобным, но всё же пытающимся ластиться к людям, неумело и забавно — так, как у него получалось. — Я уже был у врача сегодня ночью. У меня просто сотрясение легкой степени, ничего серьёзного. Просто пить лекарства и лежать в кроватке.       Скарамучча лишь вздыхает. Он хочет расспросить у соседа, как тот вообще умудрился получить сотрясение и где он прошлялся полночи, но лезть в чужую жизнь ему кажется неправильным — они ведь не настолько близки, чтобы делиться абсолютно всеми подробностями их жизней. Может, тот просто напился и подрался с кем-нибудь? Брюнет вновь взглянул на Кадзуху и на то, каким мягким и милым он был, а после откинул эту идею. Чтобы Кадзуха попал в передрягу? Нет уж. Он скорее просто запнётся о собственную ногу и сломает себе что-нибудь, чем свяжется с кем-то опасным. Каэдэхара в представлении парня — добренький человечек, который любит каждого и которого любит каждый. Он и неприятности — две оппозиции, которые никогда не пересекутся.       Кадзуха тем временем звездочкой распластался на кровати и закрыл глаза. Выглядел он не просто нехорошо — очень болезненно и даже страшно. Он то и дело морщился от любого движения головой, поджимал и кусал губы, вздыхал и тихо мычал.       Скарамучча вообще не из тех, кто любит помогать другим. Он мог бы назвать себя эгоистом, хотя на деле не был им. Он скорее просто ленивый человек, который хочет как можно скорее закончить свои дела, чтобы потом отдохнуть. Тратить время на других он считал вещью слишком тяжелой и нервозной. И он рад был бы просто пожелать Кадзухе спокойной ночи — даже несмотря на то, что за окном был ясный день — и пойти просто в свою комнату заниматься работами в универ. Но вот так просто бросить человека, с которым ты живешь в одной квартире и который вообще согласился впустить тебя к себе — кощунство и невежество. Скарамучча был грубым, но меру знал, как и знал, что такие добряки, как Кадзуха, на дороге не валяются. Зато такие, как Скарамучча, валяются и на дороге, и в кустах, и под заборами, если такие, как Кадзуха, не приходят на помощь. — Ты завтракал?       Глупый вопрос, который брюнет задал через силу. Сейчас давно не утро, и если говорить о приёме пищи, то лучше было бы сказать об ужине — это во-первых. Во-вторых — о, треклятые архонты — конечно же, Кадзуха ничего не ел. Хотелось ударить себя по лбу, но парень мог лишь стиснуть зубы и медленно выдохнуть раскаленный воздух из легких.       Кадзуху, напротив, такой вопрос ни капли не смущает — он лишь удивленно выгибает светлые брови и приподнимается на локтях. Мотает головой и смотрит широко распахнутыми глазами, почти не двигается. Только красные зрачки дрожат и выпытывают.       Скарамучча эту пытку долго терпеть не может. Ему всегда было тяжело смотреть людям в глаза, а так долго — тем более. — Я могу приготовить тебе что-нибудь, — бросает он и запускает руки в карманы домашних штанов, изнутри волнительно сжимая ткань. — Что бы ты хотел? — Не стоит, правда! — запричитал Кадзуха, уверяя, что и сам способен о себе позаботиться, но по тому, как дрожали его руки и как устало глядели глаза, Скарамучча понял, что помощь парню непременно нужна.       Брюнет думает, что гордость — или что-то сродни ей — вот-вот разорвет его, но Кадзуха на его слова улыбается так чисто и мягко, что колкое чувство внутри исчезает. В конце концов, око за око и зуб за зуб — Каэдэхара помог Скарамучче, и теперь он должен помочь ему.       На кухне Скарамуччу ждала самая настоящая головоломка. Продуктов в холодильнике оказалось мало, ведь они с Кадзухой так и не сходили в магазин. После долгих раздумий он всё же решил приготовить лапшу с яйцом и овощами. Он вообще сомневался, что людям в таком состоянии нужна такая еда. Он, конечно, понимал, что больным выписывается определенная диета и даже сверился с информацией в интернете, но всё равно не был уверен в правильности своего решения. Всё-таки Кадзуха не просто получил сотрясение, пусть и лёгкое, но и не ел с, кажется, вчерашнего утра. Однако выбора у Скарамуччи не было. Даже если он сходит в магазин и купит какое-нибудь мясо, всё равно понадобится время на то, чтобы разморозить его.       А Кадзуха был голодным и уставшим.       Парень фыркнул, посмеиваясь над самим собой. С каких это пор он так тщательно заботится о другом человеке? Так заботиться Скарамучча мог лишь о матери. Её образ отозвался тупой болью в груди, и брюнет постарался как можно скорее скинуть с себя белую простыню тоски, чтобы не запутаться в её призрачных складках. Однако полностью снять её с себя не удалось — она всё равно повисла на его плечах, облепляя собой всю его спину. Он соскучился до одури, ровно столько же переживал и совсем немного обижался. Но выйти на связь с Эи и поговорить как следует не решался. Страшно было, но вот только и сам не понимал, чего именно он боялся. Приказной, срывающийся на последних слогах тон голоса не мог ударить его через телефон. Хотя слова порой били куда сильнее кулаков.       Скарамучча замер. Нет, не об этом он должен был сейчас думать, не об этом должен был вспоминать. Он сделал то, что должен был, и поступок его — не преступление. С его матерью всё хорошо, пора бы начать заботиться о себе самом.       Парень усмехнулся. Смешно было упоминать заботу о себе, когда он стоял на кухне и готовил из оставшихся продуктов завтрак-ужин для другого человека, хотя сам едва позавтракал бутербродами и перекусил купленной булочкой в универе. Живот сварливо заурчал, когда парень вывалил на тарелку получившуюся массу. Увы, но на него еды сейчас не хватит. Придется после кормёжки Кадзухи бежать в магазин, чтобы наконец-то покормить себя. Или, может, он просто забьёт и завалится к Тарталье, который накормит его. Друг готовил так себе, но на голодный желудок любая стряпня подойдет.       Думая об этом, Скарамучча и сам не заметил, как подошёл к комнате Кадзухи. Альбинос лежал, свернувшись клубочком, и, кажется, спал. Скарамучча поставил тарелку на прикроватный столик и неловко кашлянул, от чего Кадзуха сонно разлепил тяжёлые веки и со вздохом приподнялся на локтях. — Я приготовил тебе поесть, — произнес Скарамучча.       Кадзуха неловко перевёл взгляд с брюнета на тарелку и обратно и улыбнулся. Пахло вкусно, даже очень, и он быстрыми движениями водрузил тарелку себе на колени, принявшись уплетать лапшу, забавно причмокивая и щурясь. — Очень вкусно! — воскликнул он, до того походя на счастливого ребёнка, что Скарамучча едва смог сдержать улыбку. — Спасибо тебе большое.       Скарамучча на это лишь тихо угукнул. Он хотел было уже покинуть чужую комнату — все-таки свое дело он сделал — но взволнованный голос Кадзухи остановил его. — Я скоро поправлюсь, правда! Думаю, в следующий раз я уже смогу самостоятельно приготовить себе поесть. И тебе, чтобы не оставаться перед тобой в долгу.       Скарамучча облокачивается о стену и складывает руки на груди. Следит за тем, как брови Кадзухи виновато хмурятся, и лишь качает головой. — Лежи столько, сколько тебе нужно. Не стоит утруждать тебя. Если тебе что-то нужно будет — смело обращайся ко мне.       Каэдэхара на это лишь поджимает губы и доедает лапшу. Передаёт в руки брюнета тарелку и вновь заваливается в кровать. — Что-нибудь еще? — спрашивает Скарамучча, глупо чувствуя себя горничной, которая выпытывает у хозяина, есть ли у него какие-то поручения для неё. — Подай, пожалуйста, любой листик из комода и ручку. — Ты уверен, что тебе стоит сейчас так напрягаться? — недоверчиво хмурится парень, но листик с ручкой всё же приносит, наблюдая за тем, как Кадзуха ставит подушку в вертикальное положение и облокачивается на неё, переходя в полусидящее положение. — Мне нужно написать кое-что, — отвечает тот, принимая из рук сожителя бумагу и ручку. — Это важно, поэтому откладывать нет времени. К тому же, мне уже гораздо лучше. Просто небольшая головная боль и головокружение.       Скарамучча закатывает глаза и устало вздыхает. — Тебе ведь должны были дать больничный, не так ли? Так почему ты продолжаешь работать? — Я работаю сам на себя, поэтому даже без больничного я бы взял перерыв от журналистики до полного выздоровления. Но то, о чём я буду писать сейчас, не связано с моей работой.       Скарамучча задумчиво поджал губы. Быть может, это как-то было связано с тем, что произошло этой ночью? Ведь, будь это травмы от простой случайности, Кадзуха сказал бы об этом сразу же. Но сейчас он явно что-то утаивал, заставляя Скарамуччу нервно злиться на такую скрытность, хоть он и понимал, что блондин, по сути, ничего ему не должен — они всего лишь соседи. Пришлось усмирить своё любопытство. Если Кадзуха посчитает нужным, он и сам расскажет обо всём. Лезть в чужую жизнь Скарамучча ненавидел.       Он слишком рано понял, где должны находиться чужие границы, потому что его границы нарушались всё то время, что он провёл в доме с Эи. Для брюнета уважение чужих границ — уважение самого себя. А потому он просто кивнул Кадзухе и направился к выходу из комнаты.       Стоило бы, пожалуй, все-таки напроситься к Тарталье.

***

      Тарталья подходит к своему дому уставший и помятый. До их выступления осталось не так много, всего чуть меньше месяца, но у них всё ещё было много пробелов и недочётов вплоть до отсутствия финальной композиции, которую, как объяснила Люмин, должен написать знаменитый композитор. Аякс был далёк от классической музыки, а потому названное ему имя композитора совсем ничего ему не говорило. Разве что тот факт, что он был на втором открытии Нефритового дворца, показал Аяксу, насколько в действительности был знаменит этот парнишка.       Тарталья мог лишь вздохнуть, когда ключи выпали из его рук и с громким звоном ударились о холодную плитку подъезда. Даже на то, чтобы обматерить всё и вся, не было сил. Парень вновь вздохнул, поднимая ключи и вставляя их в замочную скважину.       Квартира встретила его угрюмой тёмнотой прихожей. Это была зима, когда темнело гораздо раньше. И, хотя в Ли Юэ зимы были не такими холодными, как в Снежной, они всё ещё оставались такими же тоскливыми, как и на его родине. Разве что… не хватало в них какой-то родной тоски, привычной сердцу. От того больней было вдвойне.       Уже разувшись, рыжеволосый прошёл чуть вперед, тут же замирая: за углом прихожей что-то сияло, рассекая своими лучами кромешную темноту. Выглянув из-за угла, Аякс увидел знакомую темноволосую макушку все в той же кухне. Он просто не мог не вздохнуть с облегчением.       У Тартальи и Скарамуччи было много отличий. Настолько много, что окружающие, видя их вместе, не переставали удивляться тому, как эти двое вообще ладили. А они не просто ладили — они дружили прочно и долго, так, что разорвать их дружбу было бы, пожалуй, невозможно. В какой-то степени их отличия помогали заменять недостающие элементы друг друга, находили весомую альтернативу. Даже сейчас Аякс ощутил себя так, словно в его квартире был не просто друг, а недостающая частичка пазла, которая была ему так необходима. Хотя, конечно, это была лишь обманка. Скарамучча не восполнял, а всего лишь заменял пустоту, заставлял забыть о ней на какое-то время.       Тарталья был экстравертированным экстравертом, который нуждался в людях, как в кислороде, воде и питании. Однако наступали такие дни, когда он уставал быть тем самым ярким солнышком, которое освещало буквально каждого. Но и один Аякс оставаться не мог — одиночество пожирало его изнутри, съедая каждую частичку его души. Он всё ещё нуждался в людях, но быстро утомлялся их шумным компаниям. А Скарамучча, несмотря на свою суровую натуру, был достаточно тихим (если его не бесить, конечно же). Тарталья сумел найти ту безопасную точку соприкосновения, которая позволяла общаться со Скарой тихо-тихо, так, что их разговоры превращались во что-то настолько личное, что после этого голова словно пустела, больше не забитая глупыми и назойливыми мыслями. — Наконец-то ты вернулся, — проворчал Скарамучча, как только Тарталья вошел в кухню. — Почему ты не предупредил, что придешь? — Вообще-то я писал тебе и, заметь, даже спрашивал разрешение на визит к достопочтенному тебе. Но ты попросту не прочитал сообщение.       Аякс схватил в руки телефон и только тогда заметил, что друг действительно написал ему. Парень был настолько уставшим, что не хотел видеть на экране телефона ничего более, кроме крупных циферок со временем. «Я к тебе приду сегодня, можно? Спрашиваю, потому что в душе не ебу, не водишь ли ты своего мужика к себе домой. Аууууу???? Бля Торт, я очень голодный, а у нас мышь повесилась не только в холодильнике, но и на всех полках. А в магаз сходить мне лень. Ну покорми ты меня а…»       Тарталья, наконец прочитавший сообщения, сложил два плюс два, но вместо четырех у него все еще получалась дурацкая пятерка. Пятеркой был Кадзуха, который, как рассказывал Скарамучча, обещал, что они вместе будут ходить в магазин. Неужели что-то стряслось или они просто остались без денег?       В руках друга — бутерброды и кружка чая. Аякс мог на это лишь усмехнуться. Скарамучча благодаря своей наглости мог взламывать его квартиру или попросту забираться через окно, не стеснялся таскать еду с холодильника, разрешая себе взять только колбасу на бутерброды и что-нибудь к чаю. А у Тартальи вообще-то холодильник был забит до отказа. — Так а чего ты в магазин не сходил-то? — спрашивает рыжеволосый, доставая из холодильника приготовленный борщ — Снежнайское блюдо, к которому Скарамучча относился с презрением, но все же уплетал за обе щеки. — Так я ж тебе написал, — раздраженно цокает Скарамучча. — Мне просто лень. — А Кадзуха почему не сходил с тобой? Вы вроде договаривались, что покупать будете вместе, чтобы избежать излишних трат, — Тарталья вопросительно поглядел на брюнета, параллельно ставя тарелку с супом в микроволновку. — У него сотрясение, поэтому какое-то время он не сможет ходить со мной по магазинам, — Скарамучча пожал плечами, игнорируя удивлённый взгляд друга. — Я бы мог и сам сходить, но просто поленился. Я и так Кадзухе уже готовил, а тут ещё и себе… Проще завалиться к тебе и поесть на халяву.        Тарталья старается проигнорировать последние слова, ставит тарелку перед Скарой, а сам садиться напротив, пытливо глядя в наглые глаза. — А из-за чего сотрясение-то? — Понятия не имею. Я не спрашивал, не моё это дело. Если захочет, то сам расскажет.       На этом Скарамучча замолчал, поедая суп и игнорируя взволнованное молчание друга, хотя даже в воздухе чувствовал, насколько сильно напрягся Аякс. — У вас с ним все хорошо?       О, треклятые архонты, Скарамучча вполне понимал беспокойство своего друга, но не мог не беситься каждый раз от того, насколько же бесстыдно тот выкидывает все свои переживания, в очередной раз выставляя брюнета жалким ребенком, который совсем ничего не умеет. — Мы уже планируем нашу свадьбу, — фыркает Скарамучча, бросая гневный взгляд в сторону рыжего. Тот понял, чем так задел друга, но унимать своё любопытство не стал. И Скарамучче всё же пришлось ответить на вопрос, пусть и нехотя: — Он хороший парень. Не то чтобы мы с ним так часто общались, но с ним вполне возможно ужиться. Он не доставляет никаких неудобств. — Вот только Кадзуха не какая-то вещь, которая может доставлять неудобства, — Тарталья хмурится, уцепившись за выскользнувшую фразу, и Скарамучча сразу же стыдливо закусывает губу. — Да… да, ты прав. Я просто хотел сказать, что жить с ним вполне комфортно, — объясняется он. — Правда я очень устал. Всё-таки роль сиделки не для меня. — Я удивлен, что ты вообще решил проявить свою заботу, — усмехнулся Аякс, заставив друга закатить глаза. — Я тебе не жестяная банка. Я вообще-то тоже сострадать могу. А Кадзуха выглядел действительно хреново. — Ну вот и славно, — Тарталья улыбается. — Сейчас ему забота явно не помешает. Даже от такого придурка вроде тебя.       Скарамучча вновь хочет съязвить, но отчего-то вновь вспоминает Кадзуху. А если быть точнее, то, как он извинялся перед Скарамуччей за доставленные неудобства, хотя он вообще-то даже не жаловался ему. Да, он устал, но это совсем не значило, что он отказывался от того, чтобы помочь своему соседу. Его усталость могла потерпеть, если эта забота была гарантией безопасности сожителя.       Если бы только Кадзуха не извинялся так много, Скарамучче наверняка было бы гораздо легче. — Я может и придурок, но хотя бы я не позорюсь перед каждый вторым. В особенности — перед человеком, в которого втюрился. И в твоём случае это Чжун Ли, — язвит Скарамучча, но тут же хмурится, замечая, как меняется выражение лица Тартальи.       На секунду брюнет подумал, что эти двое крупно поссорились или что Чжун Ли и вовсе решил кинуть Аякса, но он сразу же отбросил эти варианты — рыжеволосый был слишком тихим для такого. Он скорее не понимал чего-то, что и вводило его в уныние. И брюнет мог бы даже съязвить что-то на тему того, что Тарталья сейчас напоминал плаксивую школьницу, но фраза так и застряла комом в горле, когда Аякс поджал губы и опустил в пол свой взгляд, внезапно потяжелевший и помрачневший. — Выкладывай, — только и остаётся сказать Скарамучче. — В последнее время он какой-то…не такой, — Тарталья вздохнул и потерянно посмотрел на друга. — Какой-то уставший. Причём уставший настолько, что мне кажется, будто он вот-вот в обморок упадет. А он в таком состоянии ещё работает, водит машину и со мной встречается. Ему бы отдохнуть, но он каждый раз отмахивается от меня, когда я завожу об этом разговор. Я даже пытался поменьше напоминать о себе, чтобы он вместо свиданок со мной просто отдохнул, но он тогда самостоятельно назначал встречи. А потом едва ли с ног не валился.       Скарамучча фыркает. Ему мало что вообще понятно, что делать в таких ситуациях. Как минимум — он не любит заботиться о других, как максимум — он одинок. Перед глазами вновь появляется образ белобрысого соседа, но парень отмахивается от этого наваждения, считая, что Кадзуха — редкое исключение из правил, перед которым он всё ещё находится в долгу за его доброту и открытость. А в целом мир Скарамуччи сжимался плотным кольцом вокруг него самого. И место рядышком было только для его надоедливого друга и его матери. Мысли о последней вновь сдавили голову, и парень постарался как можно скорее выкинуть этот образ из головы, хотя тревога вновь успела оставить отпечаток смуты на его сердце.       Он вздыхает и смотрит на Тарталью, который ожидает его слов так, как щенок ожидает слов своего хозяина. Скарамучча закатил глаза от подобной сцены и цокнул языком. Мир для него — плотное кольцо вокруг, куда смог проникнуть и Тарталья. Тарталья, о котором Скарамучча не мог не волноваться. Чёртово волнение, хотелось сплюнуть его, как какую-то гадость, но вместо этого сплюнуть вышло лишь слова: — Так почему бы тебе не проявить чуть больше заботы? — спросил он, глядя на то, как в глазах друга появляются первые блестки надежды. — Вы ведь встречаетесь. Так побудь для него заботливым парнем.       Тарталья от последнего замечания смутился и залепетал, пряча покрасневшие щёки за подрагивающими пальцами. — Ну фактически мы ещё не встречаемся. И фактически я не его парень. — Мне похуй, — отрезал Скарамучча. — Ты просто идёшь к нему домой и всячески заботишься о нем. Не знаю, чё ты там делать будешь… Накорми своим борщом, почитай свои Снежнайские сказки, уложи спатки, спой вашу знаменитую байку про волка, который ему бок откусит, если он на боку спать будет. Просто позаботься о нем.       Тарталья пожимает плечами и бросает неловкое «попытаюсь», но Скарамучча видит, как блестят его глаза и как краснеют щеки. Наверняка Аякс уже вовсю фантазировал о том, как будет заботиться о Чжун Ли, и от этого зрелища хотелось рассмеяться, но брюнет ещё сильнее тревожить друга не стал. Он и так постарался выстроить для этого балбеса план по возвращению его муженька к жизни, а рушить собственные старания не особо хотелось. Жаль было только, что он не сможет увидеть это феерическое представление, где Тарталья будет махать своим хвостиком и каждый раз скулить, стоит только Чжун Ли улыбнуться ему.       А Аякс тем временем действительно почувствовал себя гораздо лучше. Скарамучча, несмотря на свою грубость, всё же оставался человеком понимающим и добрым — о да, Тарталья всё ещё хранил надежду на то, что его друг в глубине души был тем ещё добряком (во всяком случае он не скупился на корм для бездомных котов и всегда носил с собой маленький пакетик корма на всякий случай, хотя никогда бы никому в этом не осмелился признаться, а рыжеволосому просто посчастливилось случайно увидеть корм в его рюкзаке).       Тарталья чувствовал, как севшая батарейка вновь начала потихоньку заряжаться, пуская по всему телу импульсы энергии. Скарамучча действительно выручал его в такие моменты.       Однако альтернатива — это ещё не залатанная дыра, и Тарталья прекрасно понимал это.

***

      Кадзуха скучающе смотрел в потолок. Всё его тело уже ныло от долгого лежания на кровати, но передвигаться ему всё ещё было затруднительно: голова от резких движений болела, а то и вовсе кружилась, вызывая противную тошноту. Он уже успел сделать пару набросков для своей статьи, которая выйдет после того, как их с Хэйдзо и Горо расследование завершится, и теперь не мог найти себе никакого занятия. Читать, к сожалению, ему тоже было затруднительно, а потому всё, что он мог, это просто лежать вот так вот целыми днями и смотреть в белый потолок, находя на нём всё новые трещинки и непонятные пятнышки, вырисовывая в них причудливые картинки.       Однако его скучаниям пришёл конец, когда вечером в дверь поспешно постучали. Скарамуччи не было дома, а потому единственным, кто мог открыть дверь, был Кадзуха. Он со вздохом встал с кровати и, придерживаясь стенки, доковылял до прихожей. Чертыхаясь от назойливого стука, он уже было нахмурился, готовясь высказать всё внезапному гостю, но, стоило только увидеть, кто стоял за дверью, всякая злоба просто испарилась — Вот тебе фруктики. Кушай витаминчики.       Хэйдзо, стоящий в подъезде, широко улыбался и протягивал удивлённому Кадзухе пакет с фруктами, вгоняя его во внезапное чувство неловкости. Принимая пакет из рук детектива, белобрысый отошёл в сторону, пропуская гостя внутрь, а следом за ним и вошёл Горо, останавливаясь напротив Каэдэхары. — Ну как ты? Помощь нужна в чём-нибудь?       Кадзуха от его взволнованного тона словно приходит в себя и мотает головой. — Не стоит, я в порядке. Мне уже лучше, — он улыбается и чуть похлопывает друга по плечу. — Конечно, передвигаться всё ещё тяжеловато, но терпимо.       Парень старается приободрить Горо, но всё же замечает то, как виновато тупится его взгляд. — Я должен был предвидеть это. Всё-таки было опасно пускать тебя одного, — произносит он, но Кадзуха на это лишь усмехается. — Я знал, на что подписываюсь, когда Хэйдзо предоставил мне мою маскировочную одежду, после чего ещё и обмазал той вонью.       Горо, похоже, вспомнив внешний вид своего друга, усмехнулся, а потом и вовсе пырснул в кулак, и Кадзуха и сам не смог сдержать смеха. Сейчас самое главное было то, что произошедшее осталось позади.       Хотя то, что может произойти дальше, напрягало не меньше. — Так, сворачиваемся, девчата, и айда детективить, — из-за угла выскочил Хэйдзо, который, кажется, пока Кадзуха и Горо болтали, успел осмотреть квартиру и теперь готов был к очередным размышлениям.       Каэдэхара лишь вздохнул. В последнее время он с Горо почти не общался из-за нехватки времени, а если и общался, то только по поводу их расследования. Это уже начинало докучать и огорчать — он видел, сколько волнений и недосказанностей таилось во взгляде его друга, такого дорогого сердцу, что прошёл с ним через многое. Расстояние, что так внезапно расстелилось между ними дорогой из неозвученных слов, очень пугало.       Но времени на это действительно не было. Горо тоже это прекрасно понимал.       Пока Кадзуха не без помощи Горо ковылял к кровати — тот то и дело семенил где-то под боком и спрашивал, не кружится ли у того голова — Хэйдзо тем временем вальяжно распластался поперек кровати Кадзухи, оставив тому небольшой кусочек матраса, куда Каэдэхара со вздохом сел. Горо кинул недовольный взгляд на детектива, но так ничего и не сказал — привык к его противной натуре и понимал, что спорить бесполезно. — Выкладывай, — бросает Хэйдзо.       Кадзуха рассказывает обо всем, что увидел в тот злополучный вечер, стараясь не упустить ни одной детали. По мере его рассказа брови Хэйдзо опускались всё ниже к его прикрытым векам, тогда как у Горо наоборот — брови поднимались всё выше и выше от широко распахнутых глаз. Изредка Хэйдзо поджимал губы и кивал, скорее самому себе, подмечая для себя наиболее важные и интригующие детали.       Для Хэйдзо была очень важна информация о внешности той самой девушки, которую увидел Кадзуха — его предположения о том, что убийцей была представительница женского пола, кажется, подтвердились, а потому, будь у Кадзухи какая-то информация о внешности подозреваемой, дело можно было бы считать фактически раскрытым. Вот только парень о внешности совсем ничего не мог сказать. Разве что то, что девушка была немногим выше его, имела тонкие бледные руки, кажется, была худа — возможно, даже атлетически сложена, если судить по её плавным и ловким движениям, но говорить об этом точно было нельзя, так как чёрная мантия скрывала всё тело. Хэйдзо все же был рад даже таким мелочам. Увы, когда лицо преступника неизвестно, приходится хвататься за любые подробности, которые могут дать хоть малейшее понятие, с кем они имеют дело. А из рассказа Кадзухи Хэйдзо всё же понял: девушка скорее всего была молода, если судить по тонким бледным рукам и плавным движениям, которые совсем несвойственны старушкам, а также женщинам более взрослого возраста, которые, по мере своего старения, теряли плавность и обретали более грузные шаги. Хэйдзо предполагал, что подозреваемой было от 30 до 40 лет. Это уже сужало круг лиц в Ли Юэ. Однако… — Кажется, секта находится не только здесь, в Ли Юэ, — произнес Кадзуха, заставив Хэйдзо вынырнуть из своих размышлений. — Они упоминали про «верховного» и говорили, что нужно отправить к нему, в Инадзуму, своих представителей, чтобы получить дальнейшие указания. — Инадзума значит… — задумчиво произнёс Хэйдзо, удручённо прикрывая глаза.       Он планировал вновь тайно проникнуть в секту и, дождавшись, когда появится девушка, окольцевать храм и схватить подозреваемую. Но теперь это стало проблемой. Эта секта — огромная паучья сетка. Сколько бабочек может попасть в эту западню — неизвестно, как и неизвестно то, сколько же пауков скрывается там. Если прикрывать секту, то прикрывать её целиком. Возможно, девушка — не единственный убийца. Возможно, в Инадзуме есть такие, как она. Следовало как можно скорее езжать в Инадзуму, чтобы разобраться с главой секты, а уже потом прикрыть всё остальное. Если удастся донести свою мысль до Кокоми, то наверняка может получиться одновременно прикрыть всю секту до того, как её организаторы разбегутся, как трусливые тараканы. Их нужно было прихлопнуть разом.       Вот только всё это — время, которого у них не было. Сколько ещё будет жертв, пока они будут шляться по Инадзуме в поисках главы секты, неизвестно.       Хэйдзо вздыхает и переводит взгляд на Горо, который, кажется, уже успел почуять неладное, оттого нахмурился и посмотрел сурово и злобно. — Мы едем в Инадзуму, — произнес Хэйдзо, даже не пытаясь скрыть усталость в своем голосе.       Все слишком затянулось.

***

      Скарамучча вернулся только ближе к ночи. Он был уверен, что Кадзуха спит, но это было не так: он всё так же, как и раньше, сидел на кровати с книгой в руках. Он мягко улыбнулся Скарамучче, а тот в свою очередь поинтересовался, не нужна ли Кадзухе какая-либо помощь. Парень на это вновь улыбнулся, но чуть шире, и помотал головой, зачем-то вновь благодаря своего соседа. Брюнет на это мог лишь сконфуженно кивнуть и удалиться в свою комнату.       Завтра ему было только к третьей паре, а потому он мог немного расслабиться и засидеться допоздна. Он всё ещё плохо понимал гнев Эи на него за то, что он просто выбрал то, что ему по душе. Ему действительно нравилось рисовать и он действительно любил преображать интерьер. Даже свой родной дом ему приходилось обустраивать самостоятельно, имея при этом жалкие накопления, богатое воображение и умелые руки. Тем не менее, жалеть ему о своем выборе не приходилось, даже после того, как собственная мать увидела в этом предательство.       У Скарамуччи было незаконченное домашнее, за которое он принялся с присущим ему упорством и старанием, однако погруженного в работу парня потревожил телефонный звонок. Он лениво потянулся за телефоном, но, взглянув на экран, скривился.       «Сраная лиса (чтоб у тебя хвост сгорел)» — гласила надпись. «Сраная», потому что эта женщина однажды принесла Скарамучче, тогда еще десятилетнему ребенку, целую коробку леденцов, а потом нагло забрала её, когда Скарамучча отказался улыбаться на фотографии с ней. «Лиса», потому что морда у нее лисья была — с хитрой прорезью глаз, которые она постоянно щурила, и с такой же хитрой улыбкой. А ещё голос у неё был такой противный, как писк лисы. «Чтоб у тебя хвост сгорел», потому что Скарамучча терпеть её не мог.       Яэ Мико — одно сплошное недоразумение в жизни Скарамуччи, которое пресечь бы на корню, да только всё никак не выходит. Живучая тварюга. — Здравствуй, дорогой, — слащаво произносит Яэ, пока Скарамучча молчит и только лишь фыркает в трубку. — Я соскучилась по тебе, милый. Неужели совсем забыл свою тётушку?       Брюнету хочется блевать от обилия милых прозвищ, которые женщина употребляла в отношении парня. А ещё ему ужасно сильно хотелось прочистить себе уши, потому что этот приторный голос засел в его ушах серной пробкой. Одно сплошное разочарование. — Чего тебе? — выплёвывает он, надеясь, что хотя бы грубый тон оттолкнет женщину, но Яэ Мико — на то и Яэ Мико, чтобы пропускать такое мимо ушей. — А ты как всегда рад меня слышать, зайка. Как был злюкой в детстве, так ею и остался. Даже забавно, — она хихикает и по-лисьи урчит. — Тогда я перейду сразу к делу. Что произошло между тобой и Эи?       Скарамуччу словно молнией пронзило. Он предполагал, что Яэ может спросить у него об этом, но всё же не был готов ответить на её вопрос. Он и сам всё ещё не до конца был уверен, что это было — простая ссора или же Эи действительно возненавидела его настолько, что готова была убить? Или, быть может, она никогда его не любила? — Тебе-то какая разница? Тебя это никак не касается.       Скарамучча чувствует себя обезоруженным, слабым и загнанным в угол. Он не мог ответить на вопрос, как и не мог игнорировать его — Яэ Мико так просто от него не отстанет. На нападение тоже сил не оставалось. Сердце забилось как сумасшедшее, а руки — одна грубо сжимала телефон, а другая нервно перебирала край майки — похолодели. — Ох, малыш, — Яэ Мико вздохнула, кажется, не замечая, каким напряжённым был тон голоса Скарамуччи. Или же предпочитала не замечать. — Меня это еще как касается и еще как волнует. Эи — моя близкая подруга, а ты — мой племянник. Мне необходимо знать, что у вас происходит, чтобы хоть как-то помочь. — Мне не нужна твоя помощь, — сквозь зубы выдавливает парень.       Девушка на это вновь вздыхает. До чего же упёртый мальчишка. Ей необходимо было знать о произошедшем с двух сторон — со стороны Эи и со стороны Скарамуччи. Так она получила бы более цельную картину и придумала бы разрешение этого конфликта. Однако брюнет совсем не поддавался. — Еще как нужна, — сопротивляется она. — Твоя мать осталась одна, без какой бы то ни было поддержки. Ты нужен ей, Скарамучча.       Яэ Мико не любит пользоваться чужими слабостями так явно и так открыто. Это слишком бессердечно, особенно когда её слова могут навредить. Но другого выхода со Скарамуччей просто не было. Этот парень — ходячая колючка, которая не подпускала к себе никого. Ему было проще скомкать все свои проблемы и запихнуть себе в глотку, чем просто попросить помощи. Исключением был разве что его друг, о существовании которого Яэ знала лишь с рассказов Эи, когда та гневно проклинала какого-то дружка, к которому её сын ходит едва ли не каждый день, засиживаясь у него допоздна. А еще Эи считала, что этот друг плохо влияет на Скарамуччу. В любом случае Мико не имела ни малейшего понятия, кто этот друг такой, как не могла доверять ему, совершенно его не зная.       Приходилось добавлять в свои слова яд, жгучий и болезненный, слыша то, как сбивчиво дышит Скарамучча и как он чертыхается.       Вывести его на эмоции очень просто. Когда знаешь его слабые места — особенно. — Негоже бросать так родную мать, Скарамучча.       Финальный выстрел, который попадает прямо в висок, оглушая, затмевая сознание, не оставляя ничего, кроме темноты.       Скарамучча и сам не осознает, что слова потоком вырываются из его груди, идут прямиком из ноющего сердца, разрывая так и не зажившие раны. — Я не бросал её! — кричит он, почти сразу же срывая голос до царапающей хрипоты. — Я вынужден был уйти, иначе она бы убила меня. Она просто ненавидит меня, как я мог оставаться? Я бы не стал бросать универ, даже если бы она приказала мне. Это мой выбор! И я не стану менять своё решение. Ни за что и никогда, — Скарамучча всё кричал и кричал, не обращая внимание на саднящее горло, на то, как впиваются пальцы в телефон. Но последние свои слова все же произнес тихо, жалобно и почти скуля: — Ей будет лучше без меня.       Телефон с характерным звуком летит в дальний угол. Вполне возможно, что экран разбивается, но Скарамучче совершенно плевать на это. Грудь сдавливает, а всё его тело потряхивает. Перед глазами всё плывет, нечеткие контуры мебели впиваются в его глаза до боли, выжигают себя на глазных яблоках. Голову словно разрезает напополам. Всё ощущения сливаются в одну дикую смесь, ядовитую и сводящую с ума.       Скарамучче кажется, что он вот-вот умрёт.       Он понимает, что с ним происходит — очередная паническая атака. Всего-то нужно начать дышать, всего-то нужно выпить воды, всего-то нужно отыскать успокоительное. Всего-то. Вот только в сознании Скарамуччи нет места для какого-то там «всего-то». Вместо этого — «слишком». Всё, что он может сейчас, это мучительно сходить с ума от полного непонимания, что ему делать. Казалось бы, алгоритм действий он знает. Так почему он всё ещё не мог сдвинуться с места?       Словно неведомая сила прижимала его к полу, заставляя впиваться пальцами в паркет, вжиматься всем телом в этот холод, как во что-то спасительное. Всё его тело сжималось, хотело стать меньше, чем оно есть, хотело свернуться в маленькую точку, чтобы эта боль не смогла больше достать его.       И Скарамучча боялся не столько смерти от внезапно остановившегося сердца, которое, пожалуй, вполне могло бы не выдержать такого страха. Нет. Он боялся смерти, которую мог принести себе сам. В опасной близости лежали ножницы. Вот тут, прямо на полу, прямо на том месте, где Скарамучча только что беззаботно рисовал. Только протяни руку — и холод металла обожжёт пальцы. Самое страшное было то, что глаза уже впивались в этот металлический блеск, и Скарамучче казалось, что еще чуть-чуть — и рука сама дёрнется. Было до одури страшно.       Когда ладонь чувствует странное тепло, Скарамучча действительно думает, что он все-таки схватил ножницы, но когда его пальцы что-то переплетает и мягко сжимает, он испуганно поднимает голову, встречаясь с обеспокоенными красными глазами. Почему-то, видя эти дрожащие зрачки, парню становится чуточку легче.       Кадзуха ему что-то говорит, но Скарамучча из всех слов улавливает только «Я здесь» и «Дыши». Тот одной рукой сжимает его руку, что ранее так отчаянно тянулась к ножницам, а второй рукой гладит по спине, прислоняя к своей груди. И дышать действительно становится легче. То ли это объятия так подействовали, то ли тихий голос, то ли ритм биения чужого сердца, но Скарамучча действительно понемногу успокаивается. Дышал так, как ему нашёптывал мягкий голос, и неожиданно почувствовал себя безопасно в чужих руках. Так безопасно он не чувствовал себя даже с Тартальей.       Кадзуха вновь что-то сказал, а после поднялся на ноги и потянул за собой Скарамуччу. По шатким движениям парня брюнет понял: у того снова закружилась голова, а ведь они сидели всё это время на неудобном полу. Парень даже порывался извиниться и отправить Кадзуху в его комнату, но язык не слушался. Зато слушалось тело — куда тот его направлял, туда Скарамучча и двигался. Так он и оказался на своей кровати, завёрнутый в одеяло, как в кокон, а рядом без сил свалился Кадзуха. — Прости, я скоро пойду к себе. Просто нужно подождать, пока мне не станет чуточку лучше, — пробормотал он. — Пофиг, — еле выдавил из себя Скарамучча.       Ему действительно стало легче, и на смену паники пришло опустошение. Его начало клонить в сон, и он, бросив взгляд на Кадзуху, что лежал рядом, устало прикрыл свои глаза, в конечном итоге почти сразу засыпая.       Уже ночью он проснется и встанет, чтобы взять в руки телефон и завести будильник, а потом, посветив экраном телефона, обнаружит, что Кадзуха всё ещё спит в его кровати. Однако отчего-то такое нарушение личного пространства он воспримет как что-то нормальное и само собой разумеющееся. Он лишь ляжет рядом и продвинется чуть ближе, укрывая и себя, и Кадзуху одеялом. И ночь эта отчего-то будет для него настолько спокойной, что наутро весь пережитый ужас покажется ему кошмарным сном. Лишь лежащий рядом парень и разбитый телефон будут свидетелями произошедшего.

***

      Сяо вдыхал запах карамели с таким упоением, что ему хотелось дать самому себе затрещину, да такую, чтобы все лишние мысли вылетели из головы.       Венти был слишком близко и выглядел слишком нежно, чтобы Сяо мог просто закрыть на всё глаза. Ему безумно хотелось снять с себя перчатки и прикоснуться к оголённой коже голыми руками, почувствовать остроту лопаток и бугорки позвонков, уткнуться носом в волосы и вдохнуть запах карамели ещё сильнее. Но, увы, он не мог себе такого позволить. По крайней мере, не сейчас. — Ты точно уверен? — спрашивает он недоверчиво, сжимая в руках машинку. — Еще не поздно отказаться.       Венти приподнимается на локтях и поворачивает голову в сторону Сяо. Последний усиленно старается игнорировать то, как прекрасно в этом положении выпирают ключицы и как изящно выгибается спина. Он уже представляет, как красиво будут смотреться крылья на этой тонкой спине и как красиво они будут раскрываться, словно в настоящем полете, стоит только Венти расправить плечи.       Венти ловит взгляд Сяо и улыбается, наблюдая, как тот медленно краснеет. Затем мотает головой, из-за чего его косички качаются из стороны в сторону, и посмеивается. — Мне не страшно, — произносит он и делает это так нежно, что Сяо почти плавится. — Тем более ты рядом. Это уже более чем достаточно.       Он вновь переворачивается на живот, укладываясь, словно котёнок, и Сяо не может сдержать улыбки. А Венти, зоркий и любопытный, замечает это в отражении стоящего напольного зеркала. — Тебе очень идет улыбка. Почему ты её скрывал раньше? То сдерживал, то рукой прикрывал… — Венти ворчит обидчиво, словно Сяо — настоящая вредина.       А сам Сяо тем временем краснеет ещё сильнее, но всё же приступает к работе. Вместо ответа на вопрос, он спрашивает у Венти, не больно ли ему, когда игла вонзается в его кожу. — Ты не ответил на мой вопрос, — всё ещё обидчиво произносит он. — Значит не больно, — бурчит Сяо и уже громче отвечает: — Просто не люблю показывать свою улыбку. Мне с детства было тяжело выражать свои эмоции. Даже сейчас это тянется за мной.       Венти неопределенно хмыкает. — У меня никогда не было таких проблем, — задумчиво произносит он. — Мой брат всегда говорил, что эмоции — одна из лучших вещей, что была дарована архонтами человеку. Её нельзя скрывать, как и нельзя от нее избавиться. Даже после его смерти я помнил об этом. Хотя, конечно, эти же эмоции в конце концов и свели меня с ума. — Но сейчас тебе ведь получше? — Типо того, — Венти хихикает. — Я хожу к психиатру, пью таблетки. Так что мне уже легче. Хотя, конечно, психотерапевт и таблетки полностью мою проблему решить не смогут по щелчку пальцев. Мне ещё предстоит долгая работа, чтобы избавиться от последствий того затяжного состояния после смерти брата.       Сяо на это мог лишь поджать губы. Он не мог понять и половины всей той боли, что чувствовал Венти — мог лишь предположить. А ведь этот милый паренёк, такой светлый и нежный, жил с этой болью не один год, тащил этот тяжелый груз на своих хрупких плечах, которые сейчас даже не вздрагивали от иглы, что впивалась в кожу. — Конечно, мне и сейчас бывает плохо. Но я по крайней мере знаю, что с этим можно справиться, — произносит Венти, и в его голосе звенит тихим колокольчиком надежда.       О, как бы Сяо хотел залатать все те раны, которыми было испещрено сердце Венти. Как бы он хотел избавить его от этих страданий. Казалось, что крылья, которые он сейчас вырисовывал, были не просто татуировкой и олицетворением Венти — они были настоящими крыльями, рывком на свободу, избавлением от оков и боли.       Когда татуировка была закончена, Сяо увидел в этих крыльях всего Венти — неоднократно раненого, но все еще не сломленного. И была в этом всем своя трагедия, которая сбивала с ног, заставляла слезы литься из глаз, а сердце — ныть тупой болью. Но Венти все еще стоял, всё ещё улыбчивый, всё ещё добрый, нежный и прекрасный.       Венти обернулся на Сяо и хихикнул, качнув головой, и косички качнулись в такт.       В это же мгновение Сяо твёрдо решил, что избавит Венти от всех страданий.