Стань моим морем.

- Пройдем через «Переход». Там за нами не погонятся, - Хонджун с силой сжимал штурвал, словно пытался переломать себе каждую кость в бледных от покалывающего страха пальцах.       Сонхва молча наблюдал за ним со спины. Несмотря на стремительные волны и дикий ветер, раздувающий паруса, казалось, до треска в мачтах, принц обыденно подпирал собой перегородку, скрестив руки на груди. Его тело ровное, игнорирует движение корабля. Сонхва словно остался наблюдать на берегу за действом, лишь колыхающиеся розовые пряди выдавали его присутствие здесь, живого и реального. Казалось, что он глубоко задумчив, смотрит в прямую напряженную спину. Но на самом деле внутри него всего слишком много. А самое ключевое – сожаление, о котором он не может рассказать, переживая это в себе.       Когда ночь стала слишком густой, что даже мелкие огоньки вдоль порта не освежали взор, показались две спешащие тени. Внеплановая задержка, казалось, можно выдохнуть. Но море кричало всё громче. «Беги! Беги! Беги!»       И Хонджун бежит. Пока Сан и Минги преодолевают последние метры, капитан отдаёт приказ отплывать. Всё это время он стоял, не сгибая коленей. Теперь же двигаться было больно. Его ноги, как из дерева, отказываются слушаться и пытаются уронить. Но Хонджун упорно поднимается на капитанский мостик, замеченный лишь глубокой виной в чужом взгляде.     Сонхва следует за ним тихой тенью. Холодный влажный воздух пробирается под тонкую рубашку, но парень игнорирует собственные мурашки. Ни одному Хонджуну море шепчет. - Капитан, уверены, что за нами гонятся? Всё же «Переход» не безопасен, - Чонхо тяжело ступает наверх, задерживается на последней ступени, позволяя себе лишь одной ногой ступить вперёд. - Я знаю.     Ответ пустой и точкой в конце запрещает продолжения. Этот Хонджун… Нет, капитан, привычен в подобных ситуациях. В нём страх мешается в ярость, что гонит куда-то упорно стоящее тело. Если бы его туловище стало одним целым с кораблем, то Хонджун таранил собой горы и суда, опасения и отчаяние, кое каждый здесь глушит глубоко, запаивая крепким алкоголем по ночам. - Что значит «Переход»? – мягкий голос Сонхва упорно перекрикивает море, и хоть то в разы громче, несёт бережно своё дитя дальше от опасности, переживания свои выплескивая густой пеной, Хонджун его слышит.       Он хочет схватить мальчишку за шкирку, скинув вниз пред собой. Но стоит обернуться и спокойствие ласкает по лицу, перекатывается к спине и тепло обнимает, позволив в ответ лишь вытянуть руку уверенно и крепко. Сонхва делает несколько неловких шагов от того, как сильно качается «Халазия». В нём вдруг нет прежней уверенности и силы. Но его ладонь плотно лежит в чужой. Хонджун притягивает его, освобождая место рядом. Указывает молча, где держать штурвал со свободной стороны, пока сам стоит слева и принимает на себя большую его тяжесть. Сонхва видит, как шевелятся жилки под кожей от плотно сжатой челюсти. Капитану тяжело с собой. Горящий к приключениям и звону в сундуках, его добродушное точенное искусным скульптором лицо вмиг обретало всю тьму беспощадного эгоистичного сердца. Дети на берегу, столкнувшись с ним случайно в беготне, часто отмечают, что взглянув в глаза капитана некой «Халазии», их поглощала тьма, и словно сам Хорон тянул костлявые руки к тонким шеям.       Сейчас именно этот человек, причиняя себе боль, медленно, сдерживаясь, убирает руку принца из своей в центр штурвала, позволяя ей держать тело в равновесии. Извинения, глубокое сочувствие и бесконечная вина застряли в глотке, стоило Сонхва откинуть липнущую влажную челку и посмотреть на Хонджуна. Вся его ненависть, сжигающая, горячая и душащая, лишь в нём и к себе самому. Если бы капитан был чуть слабее, плакал ли он сейчас? Позволил хоть одной крупице показаться на свет и сказать: «Я живой, и я совершаю ошибки!»       Но Хонджун не слабый. Его слёзы мертвы. Вместо них – злость, что хватается за меч и рубит не глядя, ловкая поступь и оскал равный падшим. Всё это стихает, сменяясь опущенными бровями и сомкнутыми веками. Ему не нужно смотреть перед собой. Не хочется. Перед ним «Переход». - Сонхва! В трюм, быстро! – Уян появляется резко, врываясь через глухое полотно между двумя на мостике и остальной частью корабля. - Я не уйду, - произносит спокойно и тихо, не в состоянии отвернуться. Но когда его дергают за плечо на себя, от чего штурвал прокручивается и корабль кренит вправо, Сонхва кричит, смотря на злого кока, - Я не уйду! Я останусь с ним!       Уян ищет поддержки в капитане, но поздно понимает происходящее. Они уже близко, ему не хватит ни сил, ни времени. Ёсан ловко отталкивает замершего в себе капитана, трясет за плечи, приводя в себя. Когда ясность возвращается, Хонджун проверяет палубу. Почти вся команда заперта в трюме. Чонхо занял место на носу корабля, внимательно вглядываясь в пространство между двух высоких, казалось, уходящих в небеса, черных скал. Сан несколько раз бьет напоследок по замку, проверяя крепкий ли, после чего выпрямляется и со свойственной лишь ему плотной добротой смотрит на Хонджуна. Сонхва спускается следом, поддерживаемый Уяном и Ёсаном. Минги же гордо занимает место за штурвалом, как такая же высокая каменная возвышенность, словно одним своим существованием кричит врагу перед ними: «Я твой противник!» - Не слушай их, - успевает шепнуть Хонджун, подходя к Сонхва совсем нос к носу, привстав на носочки. Принц не успевает его подхватить или ощутить рядом, как тот ловко разворачивается, оставляя матросов за своей, как обычно, сильной прямой спиной.       В миг всё стихает до боли в ушах. Вода игриво ловко, но медленно, несет их вперед. Сонхва чувствует, насколько та мертва. Он мечется взглядом от Чонхо к Минги, но те спокойны, практически расслаблены. Кораблю достаточно места, чтобы не касаться скал. Не может же вся команда бояться узких пространств? Или же дело в... «Милый…»      Сонхва резко оборачивается на знакомый голос, но, к его удивлению, Уян молчит, сжимая Ёсана чуть крепче за талию, свободной рукой поглаживая черные волнистые волосы на затылке. Старпом жмётся к своему безопасному человеку, вжимает лоб в крепкое плечо и что-то плачет очень сбивчиво и тихо, практически неслышно. «Любимый…»      Голос Уяна снова пробирается к Сонхва, но кок нем. Ему кажется, или он начинает сходить с ума? Если бы. Хонджун также напряжен, только смотрит намного правее, ближе к мачте, где Сан, покрытый крупными градинами пота, вжимается в деревянную поверхность спиной, удерживает себя, сдирая тонкую кожу рук, упирается ногами перед собой, словно его качает дикий шторм.      Шёпот становится настырнее, но кроме Сонхва и, видимо, Сана, его никто не слышит больше. Принц не может сдвинуться, когда Хонджун хватает его за запястье и удерживает на месте. - Не смей… Не ты… Не слушай их, не слушай…      Глаза Хонджуна полны крови, будто его органы вырезают изнутри замысловатыми узорами, будто под плотной кожей иглы впиваются в мышцы, будто кто-то давит его мозг от стенок к центру, не прекращая.        Капитан держится. Тонкие, видимые лишь ему одному руки, скользят вдоль лица к шее и сжимают с силой, как каждый день по ночам. Она шепчет ему о том, как важно быть сильным, но добрым, как «любить» люди ставят в приоритет, но она не смогла. Её руки давят, а слова хлыстами всё сильнее, рвано и до мяса на спине, бьют по нему размашисто. Нежный голос перетекает в глубокий, едкий и гадкий, пускающий кровь из ушей. А Хонджун  весь там, где нужно держать Сонхва подальше от борта и собственных демонов.      Ему страшно. Звуки вокруг становятся громче. К настойчивому шёпоту вливается плачь, переходящий в неконтролируемый вой Ёсана. Тот падает на колени, не в состоянии держаться больше. Сонхва с неведомой для Хонджуна силой вырывается из хватки и бросается к младшему. Обнимает его голову крепко, сжимаясь над ним. Штурман сильный к себе, но слабый перед своими призраками. Он отчаянно хватается за чужую сгорбленную спину и даже бьёт по ней несколько раз кулаком от изнуряющей, не щадящей боли. Капитан пересиливает себя. Он поворачивает голову, игнорируя, как стягивается кожа под прозрачными женскими пальцами. Минги всё также смотрит только вперед, ловко вальсируя в кривости между душащими их возвышенными братьями. Боль в ноге держит его разум трезвым, а потому он видит всё, как оно есть. Пока все здесь в белой дымке прошлого и несбыточных желаний, он под редким дождём в полумраке удерживает «Халазию», не позволяя этой гадкой воде под ними и несуществующему за   пределами этого места ветру сломить их дом.        Чонхо, в отличии от него, слышит голоса и также, как остальные, видит впереди только голубое ясное небо и якобы близкий выход, зная, что это всего лишь дурман. И ему очень нравится легкий флиртующий голос, игривые прикосновения и шуточки, как бы невзначай. Но Ёсан где-то там за спиной ему люб больше этого прозрачного. К сожалению всех сил в этом проклятом месте, квартирмейстер сим корабля не искушенный человек. У него мало желаний, но он не ждёт помощи и подаяний. Он ждёт своего момента и потому так уверено, как и сейчас, смотрит только туда, где солнце высоко над ними говорит: «У тебя есть ещё один целый день, чтобы жить!»        От чего-то спокойствие этих двоих позволило Хонджуну выдохнуть, но ненадолго. Он слышал стоны под собой. Вся его команда сходила с ума, но, запертая, оставалась в безопасности, пока здесь, на поверхности, адские мучения раздирали до криков и мольбы, таких диких, что его собственное отчаяние потерялось в этом. Капитан подумал, что даже такой человек как Уян сошёл бы с ума, если бы слёзы их драгоценно выращенного ребенка не разрывали его сердце сейчас в мелкие клочки, пуская те по гнилому ветру. - Мам! Мам! Не надо! Мама! – Ёсан становился только громче. Казалось, его страдания накрыли их куполом глухоты ко всему вне. Такой тихий и нежный, открытый молодой душой, он бился конечностями, пока его держали двое крепко слаженных мужчин.        Хонджун знал, что тот пытается привести себя в чувства, борется с видениями, посылаемыми его прошлым. Почему он не защитил его? Почему он позволил себе жалеть себя, спасать, когда должен был оттащить в трюм и запереть от этих адских песен глубоко, накрыв вход собственным бесполезным телом? Из-за него эта невинная чистая в глазах капитана душа истекала черной кровью. - Я не могу! Я… правда… не могу! – Сан упал на колени, и поднялся обратно с большим трудом. Этот голос вёл его.      Бледный, плотнее, чем призрак, Уян сидел перед ним у самого борта, свесив ноги к воде. Его сладкие речи манили одинокое чувство в груди. Безответное. Хонджун ближе всех к нему, но стоит двинуться с места, как кто-то наваливается на спину и давит. «Любовь должна быть в приоритете. Но я не смогла… Не плачь, мой милый. В твоей жизни будет достаточно слёз, ведь ты рожден такой женщиной. Все умирают… »      Сан становится всё ближе к видению, что другим не доступно. - Придурок ты, конченный! – Уян, как свежий порыв, кидается на еле стоячего парня, валит его, вжимая собой в палубу. Сан плачет под ним от бессилия, смотря на недоступного никому, кроме него, другого кока, но не вырывается.        Ему всего лишь хотелось приглушить это внутри себя хотя бы на время. Но имел ли он на это право с самого начала? Причину бороться и добиваться? Он жадный. Такой же жадный, как и Хонджун, потому пошёл за ним. Сан не хочет, а получает. Берет, пока блестит, продаёт, когда надоедает. И лишь одно перед ним постоянно, недосягаемо и не во власти. Когда он очнется, то глухо и болезненно посмеется. Вот и вся цена его жизни – отдать ту за одно прикосновение к обрамленной точной фальшивке.        Голос Сана мешается с Ёсаном, Минги пытается докричаться, прорваться сквозь ругань Уяна и тихий шёпот Чонхо, будто тот говорил сам с собой. Но Даже Хонджун, молчаливый и отдаленный, не слышит. Капитан вдруг находит в себе силы. Он бредет слепо к носу, где его место, желая сесть перед всеми и понять, что жив. Что дома. Но голос в голове громче, мешается со звонкой мелодией. Тело ватой падает на колени.        Хонджун молится, не в состоянии вспомнить, когда делал это в последний раз, пока борт пропитывается горькими слезами самых родных ему людей.       «Родные…» - Она выходит из-за спины плавной зеленой дымкой, опускается перед парнем, что в миг будто стал очень маленьким, в безысходности дрожащим возле кровати матери, - «Все умирают. И они умрут.»       Капитан плачет к морю.       Небо спокойное. Давно они не смотрели друг на друга вот так, без прищуренных глаз и немых претензий, без расчета пути и чтения погоды. Просто так, потому что пусто. Хонджуну с трудом удается восстановить воспоминания. Кто-то мягко поглаживает его по сухим волосам, расплетает длинные косички, позволяя украшениям из них глухо падать об дерево.       Кто-то… Сонхва. Капитан с трудом сглатывает комок по почти сухому горлу. На чужих коленях хочется остаться. Принц оставил его там же, посреди палубы, мягко перетянув на себя, не пытаясь будить, позволяя голове отдохнуть.      Когда Сонхва закончил своё маленькое занятие, то легким движением, по ребячески, растрепал чужую шевелюру и откинулся назад, подставляя руки для упора. Он также, как почти очнувшийся Хонджун, смотрел в небо, только голубой чистоте предпочел затейливые облака. Как и они на корабле, те бежали по однотонному пространству в никуда. К выдуманной цели и бесполезному концу. - Ты звал его. Море. Ты рассказал ему, плакал, - голос Сонхва был странно привычно нежен, но с тем же глубок в его мысли, - В следующий раз я хочу быть на его месте, - Хонджун не понимал, знает ли принц, что он всё слышит, стоит ли ему дать знать, но сказанное не дало ему времени решить, как поступить, - Позволь мне быть твоим морем.      Сонхва опустился к нему, смотря капитану в приоткрытые глаза всего мгновение, после смыкая жадно губы на его. Лишь на секунду Хонджуну показалось, что сам изумруд блеснул перед ним своим зеленым.