Стань моим морем.

      Человек рождается счастливым. В его днях нет суеты, забот, мнений, осуждения, целей и будущего. Он – маленькая оболочка в руках родителей или иных, кто взял на себя ответственность вырастить из ничего - целое. С возрастом к хрупкому каркасу липнут нравоучения, чужое виденье ситуаций, ядовитые высказывания, пресловутое «должен» и неоднозначное «как все». Но человек учится сам ходить, есть, смотреть и думать. Сталкивается с собственными ошибками, радостными и грустными событиями, покрывается корочкой после кровавых глубоких ран, оставленными несчастными взрослыми.            Самое грустное, что этот новый, совершенно не имевший изначально злых побуждений, вырастет таким же. Обиженным. Чужой яд пропитает насквозь, на неприязнь начнет отвечать грубостью, осуждение примет как часть характера, улыбка превратиться в оскал, а маленькие руки, что хотели обнять весь мир, вырастут в лапищи, что хотят сжать этот пятнистый шарик и раздавить.       Выбор ли это? Абсолютно. Быть в любви к себе или в ненависти ко всем остальным? Большинство принимает последнее.       И Хонджуну пришлось.       Этой ночью он не может сомкнуть глаз. Рука сама тянется потереть шею до уже красных полос. Хонджун всё ещё ощущает лёгкий холодок прикосновений. Они такие же, как тогда. Его несчастная мать билась свою последнюю ночь в дикой агонии, со сладкого шёпота переходила на горькие громкие крики, словно само её нутро хотело излить из себя наконец всю ту желчь, залитую прохожими, соседями и всеми другими, кому лучше было бы заняться своей жизнью, нежели поглядывать в малознакомые окна, желая найти причину для сплетен. Люди много говорят. По делу и без. Почему им так не всё равно? Хонджун всё ещё не может этого понять. Если никто не мог помочь, то к чему тогда их советы, смешки за спиной и брань в лицо? К чему обсуждать тех, кого ты не знаешь? - Эти… Выродки. В своей жизни они ничего не значили, но, обсуждая мою мать, чувствовали себя выше и лучше. Им нравилось ощущение превосходства. Только… Кто им дал право судить? Такие же бедные, живущие в дерьме по уши? Я всё думал… Чего бы им не заняться своей жизнью, вместо моей? Обратите внимание на своё положение, детей, друзей. Что вам даёт унижение других, кроме попусту потраченного времени? Не понимал и не пойму… - Хонджун в очередной раз касается шеи и замолкает, оставляя теплые пальцы на ней.        Сонхва смотрит на него в полумраке каюты, заняв место за столом, и молчит, ожидая продолжения. Но то не наступает. Он не понимает людей, потому и ответить не может. На какое-то время снова повисла тишина. И Хонджун почувствовал спокойствие. Его слушают и не винят, не спрашивают и ждут. Просил ли он большего? - Как Ёсан? – Ему хочется отвлечься. Он не может надолго забыть о своих обязанностях. Этот вопрос казался таким жалким. Капитан должен надеть фрак и гордо спуститься в трюм, проверить лично пострадавших и дать дальнейшие распоряжения. Хонджун стал слишком часто жалеть себя. И ему бы злиться на это, да сил нет. - Чонхо позаботится о нём. Юнхо также взял на себя часть ваших обязанностей, - голос Сонхва прервал порядок в голове.        Он звучал как горячее молоко с медом, стекал по горлу к самой груди, растворяя в тепле все переживания и грохочущую до глухоты вину. Принц держал дистанцию, покусывая на губах скверный вопрос. Что-то в его голове щелкало и гулко падало. Ящики и створки один за другим открывались и тут же захлопывались. Сонхва искал правильное решение, путь или ответ. Но единственным верным оказалось спросить.       Парень поднялся с согретого места, плавно перетекая к кровати. Хонджун двинулся в сторону к окну, но Сонхва успел лечь туда раньше, чуть больно придавливая своим телом. От неловкости их положения капитан засмеялся, перехватывая парня за талию и устраивая удобнее. - Мне здесь просто больше нравится, - принц притих, чувствуя себя так, будто должен был уступить. Но осторожное поглаживание по волосам дало понять, что все в порядке, - На счет Ёсана… Расскажешь? - Это не тайна. Можешь спросить его сам, - Хонджун вглядывается в чужое лицо и понимает. Сонхва не станет спрашивать о таком, - «Переход» показывает твои страхи и желания. Зависит от того, что сильнее. В этом мы с мальцом похожи… Прошлое гложет нас сильнее настоящего и будущего. Без подробностей, то мать его скинулась со скалы прямо у него на глазах.         Хонджун сглатывает камень в горле, понимая, что это его собственный. Безумие охватило женщину. Не зрячая с рождения, наивная и наполненая слишком большой любовью. Мир свёл её с ума. И он понимал эту несчастную. Ёсан был мал и всё, что ему оставалось, утопать в горьких крупных слезах от собственного бессилия.         Казалось бы, где вся эта толпа вокруг? Почему никто из них не взглянул на грязного худого дитеныша, грызущего заплесневелую корку хлеба, и вместо брезгливого цоканья не подали руки? Вместо этого, мерзкий сальный пьянчуга решил, что может распоряжаться чужой жизнью, купить своей лживой улыбкой и продать в дряхлый бордель за пару золотых и кружку эля. Минги украл Ёсана до самого худшего, Хонджун принял его и не жалеет об этом.         Капитан ни о чём не жалел, но и не считал правильным. Он потерял своё место и собрал новый дом по крупицам, пропитал каждую деревяшку на корабле своей кровью и потом. Командовал, но не диктовал. В его власти отдавать команды, умирать за это или бежать – желание каждого своё. Презирая королей и королев, эгоцентричных капитанов, владельцев пабов и борделей, в руках Хонджун сейчас держал саму власть, бесстыже прижавшуюся к тяжело вздымающейся груди, как-то слишком естественно для еле знакомого поджимал длинные ноги принца под свои, чтобы немного согреть. И всё равно не сомневался. Но и не мог назвать всё это верным решением. У Сонхва есть выбор. В праве ли капитан его ограничивать? Казалось, здесь можно было ставить точку и наконец вздремнуть. Молоточки били изнутри по черепной коробке из-за пустого желудка и измученного сознания, но тихий, полный искреннего любопытства и какой-то даже заботы вопрос заставил этот процесс остановиться. - Она душила тебя… Почему? – Сонхва приподнимается, чтобы видеть чужое лицо.        Хонджун молчит. Его лицо безмятежное, немного задумчивое. Но он напуган. Не так искренне и поверхностно, каким должен был выглядеть обычный человек. Что-то совсем странное крадется от голых пяток к животу, скручивая кишки в тугой комок. Хотелось сбежать вдруг и проблеваться.        Но Сонхва не видит этого в нем, потому лишь вежливо молчит, снова возвращая голову на прежнее удобное место, подложив ладонь. «Переход» посылает видение. Он может менять антураж, либо привести ужас или желание прямо в руки. И самое ужасное для попавших туда не только соблазн, но и то, что при отсутствии такового помочь кому-то очень сложно. А проблема самая очевидная – своё видение подвластно только тебе. Ёсан погрузился в воспоминания и мог только кричать. Сан и Чонхо, видимо, видели самое желанное, манящее их поскорее оказаться за бортом в лапах обиженных мертвых моряков, что не смогли пройти путь двух скалистых братьев. Погибшие воют, создавая тем дурман. Так они мстят за свою участь.       Капитан же носил своё прошлое с собой. Спал с ним, встречаясь в кошмарах, чувствовал это давящее молчание, как когда голос матери затих, и заглушал его шумом волн, сидя на носу «Халазии». Поэтому ему не нужно было видеть маленькую лачугу, освещенную последней догорающей свечей. Всё, что было важно, это последний вдох и совершенно холодные руки на его тогда еще тонкой шее. Это его личный кошмар.       Так какого чёрта принц его видел? - Болезнь забрала её сердце и разум. Мы были бедны и не могли себе позволить лечение. Я помню, что мама будто горела. Её тело, мокрое от пота, билось об кровать, как рыбеха об сушу. Она то просила прощения, то кричала. Успела сказать, что любит меня перед тем как… Безумие не расплавило ей мозг.       Говорить Хонджун больше не мог. Днём он впервые плакал спустя столько лет. Это чудовищное душащее чувство снова возникло в нём. Но слёз не было. Этот чан давно опустел. Ему больно.       Сонхва ни о чём больше не спрашивает, вслушиваясь в прерывистые вздохи над головой. Пусть пирату станет легче, он готов выплакать всё вместо него. Эта ночь кошмарна, как и все предыдущие.      Хонджун не уснет до утра. Он даже не будет пытаться. Осторожно продолжит перебирать розовые локоны, укладывая их к затылку. Лунный свет неловко заглядывает к ним тонкой полоской. Капитан вытягивает одну из прядей к нему. Кажется, будто коралл начал терять цвет. Хоть шевелюра Сонхва необычна для простого мира Хонджуна, сам принц всё-таки человек. Его и так темная кожа покрылась плотным загаром, а волосы выгорели на солнце. Драгоценный камень начал обретать более четкую форму.        У людей есть перерыв, но не у времени. То продолжает стремительно разрезать волны, подгоняя корабль попутным ветром. Капитан вынужден собрать себя. «Халазия» оживлена, как в любой другой благоприятный день. Приятная погода не делала сердце Хонджуна спокойней. Словно кто-то кидал камни в его колодец. Те с громким бульканьем разбивали водную поверхность, после оседая на дне.      Сан единственный, кто остался в трюме.  Хонджун спустился к нему, но не решился пройти дальше лестницы. В полумраке он мог разглядеть как Уян, излишне обеспокоенный, мягко сжимает ладонь Сана, поглаживая запястье, на своих коленях. Плотник не просыпался, и даже тихие уговоры не помогали в этом. Хотелось забыть этот страшный день, но Сан оставался полу живым напоминанием. Чувства делают человека уязвимой мишенью. Целься и стреляй в широко открытое сердце. Пронзи его насквозь, выпусти кровь и смотри, как этот несчастный с горькой улыбкой склоняет колено. Мог ли капитан себе позволить это даже в виде единственного исключения? Хонджуну казалось, что свое сердце он уже выбросил. Выблевал от кошмаров, излил кровью из исполосованного в битвах тела, и утопил глубоко в море, а то только и радо принять очередную жертву. Но что-то упорно билось в груди, в последнее время всё яснее.        Уян так и не смотрел в его сторону. Ему вообще не хотелось больше что-либо видеть. Только склониться в беззвучных слезах, цепляясь зубами за чужой рукав, и умолять. Неясно только кого и о чём.         Хонджун не хотел думать об этом, но его возвращало снова к воспоминаниям о прошедшем дне. Душа кока слишком широкая, его любовью можно топить корабли. Весь он был отдан несчастью Ёсана в жалкой попытке разделить его боль. Но что на счет Сонхва? Видения не терзали его, как и Уяна. Был ли он также добр и привязан к младшему... Или же ему ничего не нужно и прошлое его, комнатного растения, осталось там, где ему место, не следуя по пятам? Капитан держал себя от этой мысли как можно дальше, но упёрся в неё лицом. Может, принца ничего не искушало, потому что он уже имеет всё? Например... Хонджун со всей силы бьет себя по лицу и поднимается обратно, с какой-то надутой яростью вглядываясь в горизонт. Не «наверное» и не «может быть». Он же не девственная графиня в конце-то концов!         Ему бы отвлечься, но кости словно чешутся изнутри. Капитан маячит из одной стороны в другую, занимаясь всем и не помогая ничем. Непослушные ноги сами ведут в каюту. За всё это время Хонджун нигде не видел розовую макушку, и ловит себя на этой мысли только после того, как уже распахнул дверь. К его удивлению, Сонхва не обращает на него внимания. Он что-то чертит кончиком ножа по воздуху над картой. Вырисовывает рваные линии, чуть ведет из стороны в сторону, словно перечеркивая, и начинает заново. Хонджун должен занять своё место за столом, но почему-то рот его пуст. - Ты дива… - Сонхва поднимает на капитана взгляд, стоило тому опуститься на кровать. До этого момента Хонджун сомневался, заметили ли его присутствие вообще. - Имеешь ввиду «дивный»? – дергает правой бровью, выдав легкое удивление и не понимание. - «Дива», - принц тянет слово, смакуя на кончике языка, пропитывая предложение сладостью тертых яблок, - Понятие. Такие люди удивительны и притягательны. Их движения… Дерзкая эротика? – Сонхва снова замолкает, думает. Хонджун молчит. Это монолог, и капитану остается только слушать, - На таких людей можно смотреть, но нельзя получить. Они манят с той же силой, с коей и отталкивают. Любят, убивают, ходят, думают. И всё это одинаково вкусно. Главные в своей истории и исключительные во всех чужих. Это ни эго, ни сила, ни о мужчинах и ни о женщинах. Нечто глубинное. И ты, мой капитан, дива. И я бы откусил от тебя кусок, даже если ты окажешься ядовит.       Наконец, черные глубокие омуты, что зрачка не разглядеть, направлены прямо на Хонджуна. Волосы легкими волнами заката скрывают за собой нечто темное, неестественно дикое. - Подавишься, - с деланной дерзостью Хонджун поднимается с места, направляясь по своим делам, что будто бы всерьез потребовали его немедленного вмешательства. Фраза звучала резко, пулей в самое горло, сдавила и разыграла аппетит. За закрытой дверью был слышен лишь мелодичный легкий смех принца. Пробирающий вдруг позвонки на спине до ужаса.        Солнце сменяется внезапным дождем. Минги у штурвала едва различает метающихся по палубе людей. Множество голосов заглушаются шелестом волн. Хонджун всё больше склоняется к мысли, что сойдет с ума в конце пути. От чего-то ему стало тесно среди бескрайних просторов. Будучи таким маленьким в сравнении с ней, его второй матерью, имел ли он право говорить о свободе. Окруженный людьми, имея тесную связь с ними, держащийся мертвой хваткой за свои цели и амбиции. Был ли он свободен когда-нибудь? Хонджун был беден и нес это на своих плечах. Голод и поношенные тряпки, заботу о матери и ее внезапную смерть, повел за собой таких же юнцов… Как же ему не хочется быть здесь сейчас. До появления Сонхва он никогда не думал о том, что сам находится в заточении. Но как смело эта птица расправила крылья. В отличии от него, крепко зарывшегося в свою нору. Считая принца выскочкой в четырёх стенах, был ли он сам лучше? Они действительно разные. Только единственный, кто в заточении, - Хонджун. Это у него не хватает смелости разорвать связи и стать никем. Ему нужны люди, имя и эго, такое же огромное, как его вторая мать.          Хонджун никогда не думал о себе так. Пытаясь убежать, он лишь глубже заводил себя в лабиринт. И теперь это огромной волной накрыло маленького босого мальчика, что навзрыд ревел у берега реки в маленькой деревушке.          Сонхва тоже думал о нем. Он так и не смог оторвать себя от невидимых, понятных лишь ему, линий на карте. Принц видел в капитане глубокое одиночество и тоску. Сонхва готов был черпать их ладонями. Вернуть обратно морю ее недолюбовь, жадность и тщеславие. Влить в опустевший колодец себя доверху. Но имел ли он право быть таким эгоистом? И чем он тогда лучше него – такой же хватающий все и не отпускающий, занимающий слишком много места, чтобы другим не досталось, желающий в отражении горящих глаз видеть себя.        Он откидывается на спинку стула и закрывает лицо руками, пытаясь прийти в себя. Всего слишком много в его голове. Сонхва ведет по волосам, пропуская истончившиеся локоны сквозь пальцы. Так мало времени… Его поднимает крик. Даже сквозь вой шторма он слышит знакомый мягкий голос, срывающийся и обвиняющий. Длинные ноги несут к двери, но открыть из-за ветра ту получается с трудом.       Если бы не дождь, Сонхва бы увидел, как Уян заливается слезами. Казалось, это он сейчас топит корабль в своей незаглушаемой боли. Хонджун вдруг не похож на себя. Он каменный изваянием стоит на палубе, практически не двигаясь, и ловит в спокойное надменное лицо проклятья. Ест вину ложкой, не сплевывая. - Поперся через чертов «переход»! Тебе во всем море места стало мало?! Они бы и так нас не догнали. Ты – гребанная паникующая истеричка. Ты всех нас угробишь! – Уян крепко сжимал тесак, готовый направить его в тонкую глотку, - Если Сан не очнется к утру, я убью тебя, капитан.