Стань моим морем.

      Ходжуну кажется, что он удерживает на коленях маленький мир. Чужой вес приятно давит, пока губы рисуют на плотной карамельной коже узоры. Сонхва берет его лицо в свои ладони и целует жадно. Их последнее мгновение, так некрасиво отбираемое временем. Ему не хватает терпения и сил, чтобы держать лицо. Принц шкребется об одежду короткими ногтями, словно пытается прорыть себе путь под слои ткани. Ему бы остаться там навсегда. - Три дня, - Сонхва мягко выпрямляется, позволяя Ходжуну свободно откинуться на спинку стула. - Формальность. Жизнь после них не закончится, - капитан вглядывается в мягкое лицо, но не видит в нем былой нежности. Только призрачное нечто, за которое даже зацепиться не удается. - А если все же кончится? - Сонхва чуть сжимает его горло ладонями, но только чтобы чувствовать под кожей пульс. - Потому что ты врал? - Не смог и не стал бы, - принц обрывает его резко и снова мягко льнет, прижимаясь всем телом, как большое одеяло.       Хонджун хочет сказать так много неестественных для него слов. Как капитан он не мог себе позволить открыть рот. Фразы, что вращались в его голове, подписывали приговор о предательстве всей команды. Спасти одну жизнь… Даже для него это большая роскошь. Поэтому он лишь молча прижимает в ответ, накрывая спину ладонями. Ими ему Сонхва не защитить. Его руки годны лишь для того, чтобы выносить приговор. Окончательный.       Капитана душит эта мысль, словно натянутый короткий поводок. Он набирает полные легкие, с огромным трудом надрывно выдыхая: - Пока я могу… - Не можешь. И не должен, - Сонхва снова смотрит в его глаза той самой плавящей мягкостью. Хонджун на подсознании чувствует в глубокой черноте блеск изумруда, - Мой капитан получит свое сокровище. Как и обещано.       Лишь через некоторое время, покинув каюту, Хонджун хмыкает себе под нос. Какому абсурду он чуть не позволил излиться из себя. Совсем дурной стал. Но Сонхва пугает больше собственной глупой головы. Хонджун прокручивает в голове его голос, думая о каждой фразе. И не видит в них страха. Если человек не боится, значит он либо отчаялся, либо слишком уверен в себе. Но Сонхва не был ничем из этого. Совершенно необъяснимый. Теперь Хонджун тоже чувствует это. Эти три дня и огромную пустоту вслед за ними.       Уян действует быстро и уверенно как и в любой другой день. Он собран, разум его заполнен только списком продуктов и чёткой последовательность действий. Кок старательно игнорирует долбящую его изнутри так давно мысль. Он с ней просыпается и засыпает. Заглушается эта дрянь только работой.       Нож выскальзывает и удачно упирается в пол. Он так и остаётся на своём месте, одинокий. Уяна трясет.       Он зажимает рот руками, игнорируя запах супового набора на себе. Градом слезы катятся по его загорелому лицу, вырисовывая кривые линии. Уян не слышит, как сам приглушенно кричит.       Их команда часто прибавлялась и с такой же частотой редела по разным причинам. Он привык игнорировать постоянно меняющееся число порций. Это всего лишь цифра в его голове на день. На две картошки больше, на семь тарелок меньше - тонкости работы. Но Сонхва стал плюсом и исключением. Некто, кто заполнял тишину комнаты, второй стук ножа по доске, тихий смех и глупые вопросы. Он напоминал дом.       Уян чувствовал то, от чего и бежал. Одиночество на корабле переносилось спокойнее, чем в опустевшем доме. Уян больше не хотел быть чем-то значимым, единым с кем-то, кто может оставить его в пустоте стен. Но взгляды Сана и его редкие прикосновения игнорировать становилось тяжело. А не замечать маленького принца, что ему вручили чуть ли не в руки - невозможно.       Быть коком, функцией, шестеренкой, которой найдут замену. Или быть Уяном, иметь чувства и разрушать себя ими. Он сделал, казалось, правильный выбор. Но от себя избавиться невозможно. Кок боится.       Уян спешно стирает мокрую мерзкую влагу и поднимается на ноги. Ему нужно проверить Сонхва.       Не успевает он подняться на палубу, как привычно весёлый Сан сбивает его с ног, легко притягивая в момент к себе, чтобы не упал. Уян прячет от него лицо. - С какой такой радости моя красота покинула свою норку? - Сонхва было плохо вчера, мне некому помогать, - он отвечает сухо и будто невпопад, но Сан отчего-то легко читает его. Давно ли? - Пойдем, навестим принцессу, - Чхве приобнимает кока, поддерживая. На мгновение желваки на его лице дергаются.       Хонджун уже давно не понимает себя. Он не ходит к морю, а то взаимно словно игнорирует его. Или же ждёт мольбы в слезах о чем-то доселе неизвестном, глубоко засевшим в грудной клетке. Капитану больше не тревожно и не зыбко стоять на борту. Он уверен в себе и попутном ветре, как в свой первый день в море. Хонджун ясно понимает, как умирает все, что осталось на берегу в тот день, когда он встретил Сонхва. Весёлый и безрассудный капитан стал нечто иным. Хранящим в себе вместо безбрежного моря лишь глубокую тоску. Иначе он не мог объяснить это тянущее его на дно чувство.       Капитан проводит медленно по волосам, чуть оттягивая их, чтобы привести себя в чувства. У него столько вопросов к самому себе, но нет ни одного ответа. Когда это началось, где была его голова, кто растопил его мозги до состояния масла и влил в форму в виде одной единственной на всю гребанную вселенную улыбки… С каких пор Ким Хонджун так боится… конца?       От последнего капитан дёргается и рвано поднимается к штурвалу. Он отправляет Минги куда подальше от себя и остаётся один. Его упрямый взгляд направлен на гладь моря. Но он так и не решается спросить ее. Позвать. Молить.       Хонджун невольно касается бока, где под плотным слоем бинтов зарастает его рана. Он помнит образ Сонхва, что целовал это место так отчётливо и ясно, что это никаким ромом не вытравить, водой не вымыть и грязными шутками не затушить. Его раны затягивались быстро, боли практически не было, что иногда Хонджун и вовсе забывал, что тело живое полотно. Его можно резать и кровь хлестать будет, заливая всё краской. Но в этот раз это было не так. Или только ему так казалось.       Он простоял так у штурвала достаточно долго до мокрых ладоней. Погода ясная и сулила им чёткие три дня. Если так пойдет, они и правда прибудут вовремя. Это не удивляло, но что-то мерзкое все же зашевелилось внутри от этой мысли. Хонджун тяжело выдыхает и резко откидывает голову назад, будто так выкинет эту желчь из себя. Но ему словно только становится хуже. Рой гудит не смолкая, а наоборот, все громче и громче.       Голос Уяна как хлесткий удар по лицу. Беспокойство в чужой физиономии вернуло в реальность куда быстрее. Хонджун не чувствует ног, когда несётся в каюту. И себя больше не чувствует. Мир сужается и резко расширяется до необъятных размеров. Посреди ничего как впервые появившийся на свет стоит он сам, не двигаясь, не дыша и не моргая. На его узкой кровати Сонхва. Волосы почти потеряли свой розовый цвет. Теперь они бледные и не понятно откуда явившееся в его маленький мир солнце просвечивает сквозь них. С кожи смылась вся карамель. Теперь она белая с синевой вен по рукам, шее и, может, ниже. Но там только остро выпирающие ключицы и еле вздымающаяся при неровном дыхании грудь. Сонхва не смотрит на него. Хонджун чувствует как ещё секунда и его задушат слезы, если он никогда больше на него не поднимет своих ясных глаз.       Чонхо что-то говорит и кто-то за спиной капитана отвечает ему. Мир снова возвращает свой естественный объем, уши начинают слышать что-то кроме невнятного серого гула голосов. Капитан не понимает, когда его выводят за дверь.       Чонхо проверяет температуру, затем пульс, осторожно осматривать зрачки. В теле он не находит ничего необычного. Из Сонхва будто в миг ушла жизнь. Парень заботливо проводит по бедным волосам, убирая их назад, после чего оставляет на лбу мокрое полотенце. Он не знает, что это, но прекрасно понимает, к чему оно приведет. Чонхо закрывает саквояж так и не тронув ни единого бутылка. За всю жизнь, что квартирмейстер провел сначала на корабле отца, а после на Халазии, подобное он видит впервые. - Думаю, - голос вдруг непривычно дрожит, когда Чонхо оборачивается к притихшему, слившемуся с пространством, капитану, - Он умирает.       Острые слова, пропитанные ядом бесконечного отчаяния, не успевают достигнуть сердца, когда Уян неожиданно вновь врывается в каюту. - Кто умирает?! - его голос бодрый, и если бы все не были так потеряны, услышали бы в нем чистую читаемую фальшь, - После моего супа ещё никто не помирал!       Сан садится за спиной Сонхва, удерживая того в сидячем положении. Уян кормит принца с ложки, умело скрывая дрожь в пальцах. Хонджун всё ещё плохо чувствует реальность. Он снова маленький стоит в двух шагах от кровати матери. Та притихла после очередного приступа кашля. Она прячет окровавленный платок между ладоней. Но маленький Хонджун видит всё. Он видит смерть.       Целая вечность прошла, пока щеки Сонхва снова начали розоветь. Его тело совсем расслабилось, и Сан переложил принца в кровать. Хонджун не смел подойти, оставляя это пространство между ними. Ему хочется бежать.       Капитан молча покидает каюту и возвращается ко своим обязанностям. Предательское беспокойство то и дело возвращает его обратно. Он долго смотрит на спящего Сонхва и снова уходит. Ему кажется, что даже само тело готово разорваться на части сейчас. При очередной попытке вернуться к принцу, кто-то ловит Хонджуна под локоть. Он оборачивается медленно, не в силах сейчас даже дерзить. Весь он уже не здесь. - Поговорим? - Ёсан старается улыбаться. Фальшиво.       Хонджун поднимается с ним на ют. Он опирается руками в перила и смотрит вниз, где из под Халазии выбивается вода. - Принц бледный, понимаешь. Прозрачно-бледный. Совсем бесцветный. Белый… - Хонджун как в бреду подбирает слова не в состоянии за счёт своей необразованности донести и в половину той картины, что он застал. Есан не выдерживает и хватает капитана за трясущиеся руки, упав на колени.       В его по детски блестящих глазах нет и грамма неуверенности или испуга. Ёсан повидал многое на этом корабле. Но его образ жизни и дальнейшая опека старших привели к тому, что этот малыш всегда находился в своём мыльном пузыре. Даже отправляя трупы на глубину моря, он не марал своей души. - Это ведь не конец света, капитан. Мы обязательно доберёмся, и вы получите свое сокровище, - Хонджун вдруг осознает, что не понимает о чем речь. Сокровище. Он о золоте или том маленьком фитильке жизни, что остался в трюме?       С каких пор все это стало таким важным? Живи одним днем! Не это ли он говорит себе каждый день. Неудачи и плохие дни были даже у такого любимца моря. Так почему он… боится?       Хонджун продолжает смотреть на Есана, не моргая. Что он с собой сделал?       Капитан вдруг сбрасывает чужие руки и выпрямляется. Взгляд его холодеет, зрачки сужаются, практически исчезая в гневе. Как он смеет его жалеть? Этот жалкий малец, подобранный на улице? Жалеть его, несущего страх всем живым в этом море. Хонджун - сын моря, его отрада и единственный вознагражденный таким везением. Как он смел бояться той, что ходит с ним в обнимку и душит по ночам?       Капитан никому не отдаст своё. Он может лишь забирать, жадно хватаясь руками. Если кому-то суждено умереть здесь, то только с его ведома или того лучше - от его руки.       Хонджун срывается с места, спускается в каюту и находит себя в тот момент, когда кинжал неприятно сверкает в полумраке комнаты из-за единственной заженной лампы. Только капитан принимает решения здесь.       Лезвие резко опускается в спинку кровати над чужой головой, покоившейся на мягкой подушке. Хонджун наклоняется так близко, чтобы касаться губами щек. - Ты останешься здесь. Мы далеко от жилых островов, но “мать” поможет мне. Если так ты хочешь уйти от меня, то я тебя убью сам. А пока ты будешь здесь. Я разверну корабль, только потерпи, - голос его тверд, а сердце полно былой решимостью. Сонхва вдруг открывает глаза и смотрит на него с той же чистотой, как в первую встречу. - Мой капитан, - принц касается его лица, сжимая слабыми холодными руками, - Только вперед.       Когда жизнь матери Хонджуна оборвалась, он вдруг почувствовал себя так, будто вынырнул из под плотного слоя воды. Его лёгкие наполнились ледяным воздухом, а голова - ясными мыслями. В тот день он умер.       Хонджун никогда не думал, что за жизнь можно сдохнуть дважды.       Он снова маленький. Крошится на сотни беспокойных искорок. Капитан прижимает к себе обессиленное тело, удерживая так крепко, что ни Геракл ни кто бы то ни было ещё не смог бы вырвать принца из этой хватки. - Моё сокровище, голос капитана угасает в ночи, - моё сокровище.