-А-Сянь, шидзе вернет тебя домой

Перед комиссией Янли долго смотрела в воду. Это было не самое разумное занятие для утра, когда на Пристань Лотоса должны были съехаться представители четырёх великих орденов, когда в главном зале уже проверяли места, печати, списки, копии списков, свидетельства, показания, когда Интай в третий раз пересчитывала кисти и чистые листы, будто именно от их количества зависело, не развалится ли правосудие на первой же вежливой фразе Ланлиня. Это было совсем неразумно, учитывая, что Вэй Ин с самого рассвета ходил по двору с лицом человека, который очень хочет притвориться спокойным, Цзян Чэн делал вид, что не злится, но уже дважды рявкнул на совершенно невиновные фонари, а Лань Ванцзи молча переставил чашу с отваром ближе к Вэй Ину так, что тот не смог сделать вид, будто не заметил. Но Янли всё равно стояла у воды. После ночного дождя пруды стали тёмными, почти чёрными. Лотосовые листья лежали на поверхности тяжёлыми зелёными кругами, местами перевёрнутые ветром так, что виднелась светлая, будто исподняя сторона. Вода почти не двигалась, только у самых свай лёгкая рябь трогала отражение крыш и делала линии резных галерей неровными. Казалось, Пристань Лотоса смотрит на себя в разбитом зеркале и пока не знает, узнавать ли. Янли тоже не знала. В отражении она видела не ту девушку, которую помнила из первой жизни. Не совсем. Та Янли улыбалась мягче, говорила тише, уступала быстрее. Та Янли умела заботиться, но слишком часто делала это так, будто её собственное место в мире было чем-то, что можно подвинуть, если кому-то стало тесно. Та Янли любила братьев всей душой, но не всегда понимала, что любовь должна не только согревать, но и удерживать, а иногда — встать между любимым человеком и его собственной привычкой умирать за всех. Эта Янли составляла списки. Эта Янли задавала вопросы, после которых посланники Ланлиня переставали улыбаться. Эта Янли смотрела на ребёнка с рисовым шариком и понимала, как его маленькая слабость разобьёт чужую красивую формулировку. Эта Янли писала рядом с именем Мэн Яо: «не обвинение, наблюдать». И вот это пугало. Не само имя, не комиссия, не даже Ланлинь, который, несомненно, пришлёт людей с такими гладкими речами, что о них можно порезаться только спустя час. Пугало другое: спокойствие, с которым она научилась видеть, куда ударить. Не мечом. Не ци. Словом. Порядком. Мягкой улыбкой, которая теперь не означала согласия. Она боялась, что смерть не просто вернула её. А исказила. — Дева Цзян? Голос прозвучал так тихо, что мог бы сойти за шелест листьев, если бы Янли не научилась за последние дни узнавать эту особенную интонацию: «я случайно оказался там, где, возможно, нужно быть, но, конечно, ничего не знаю». Не Хуайсан стоял чуть поодаль, на границе галереи, с веером в руке и видом человека, который забрёл к воде исключительно потому, что искал утренний чай, а не потому, что слишком хорошо умеет появляться в чужих сомнениях. — Молодой господин Не, — сказала Янли, не оборачиваясь сразу. — Я не хотел мешать. — Хотели. Он вздохнул. — Вы очень быстро учитесь, Дева Цзян. Это тревожит. Янли всё же повернулась. Хуайсан был одет почти небрежно для дня комиссии: светлые одежды, мягкий пояс, веер с тонкими птицами, лицо чуть сонное, глаза слишком внимательные. Позади него Пристань Лотоса жила напряжённым утром: где-то хлопнула дверь, кто-то прошёл быстрым шагом по доскам, из главного зала донёсся голос Цзян Чэна, требующий убрать «эту проклятую кривую лампу», хотя лампа, скорее всего, была совершенно прямой. — Вам никогда не кажется, молодой господин Не, — тихо сказала Янли, снова глядя на воду, — что некоторые события звучат как повторённая мелодия? Веер Хуайсана остановился. Всего на мгновение. Кто-то другой мог бы не заметить. Но Янли теперь замечала такие мелочи: как человек задерживает дыхание, как чуть меняется положение пальцев, как слово находит место между двумя ударами сердца и становится опаснее, чем выглядело. — Кажется, — сказал он наконец. — Но я плохо разбираюсь в музыке, Дева Цзян. Поэтому обычно просто считаю, где люди вступают не в такт. — И часто ошибаются? — Люди? Постоянно. Он улыбнулся за веером, но улыбка не дошла до глаз. — Но иногда достаточно одного человека, который заметит фальшивую ноту раньше, чем весь зал решит, что так и было задумано. Янли посмотрела на своё отражение. Вода чуть дрогнула от упавшей капли с края крыши, и её лицо распалось на несколько неровных линий: глаза, тёмные от недосыпа, губы, ставшие строже, чем раньше, волосы, убранные сегодня не мягко, а собранно. Ей вдруг показалось, что если смотреть достаточно долго, можно увидеть ту границу, где прежняя Янли закончилась, а новая началась. Или где она сама убедила себя, что такая граница есть. — А если этот человек слышит мелодию потому, что уже однажды умер под неё? — спросила она. Веер Хуайсана закрылся. Без привычного хлопка. Тихо. Будто на мгновение он забыл, что между ним и миром должна быть расписная бумага. — Тогда, — сказал он после долгой паузы, — я бы очень надеялся, что этот человек умеет выбирать, где вступить иначе. Янли подняла на него взгляд. Он не смотрел на неё прямо. Смотрел на воду. На отражение. На лотосовые листья. Или, может быть, на что-то, что видел только он: не прошлое, не будущее, а линию между ними, тонкую, как край веера. — Вы помните? — спросила она. Вот так. Тихо. Почти без имени у вопроса. Хуайсан медленно повернул голову. — Что именно, Дева Цзян? — Мелодию, которая ещё не звучала. Он молчал. Долго. В стороне снова раздался голос Цзян Чэна: — Вэй Усянь! Не трогай список! И голос Вэй Ина, оскорблённый до глубины души: — Я просто смотрю! Лань Ванцзи сказал что-то короткое, неслышное отсюда, но после этого Вэй Ин, судя по паузе, действительно перестал трогать список. Хуайсан тихо выдохнул. — Если я отвечу «да», это будет звучать слишком страшно. Если отвечу «нет», слишком скучно. Он снова раскрыл веер. Лицо его стало почти прежним: мягким, чуть испуганным, невинным ровно настолько, чтобы вызывать подозрение у всех, кто прожил рядом с ним дольше двух дней. — Поэтому, боюсь, я снова ничего не знаю. Янли не стала давить. Не потому что поверила. А потому что ответ без ответа тоже был ответом. Она снова посмотрела на воду. — А если смерть исказила этого человека? Хуайсан не пошутил. И это было самым важным. Он мог бы спрятаться за «я, к счастью, не имею опыта в смерти», мог бы испуганно замахать руками, мог бы сказать, что Дева Цзян говорит слишком тёмные вещи для такого утра. Но он не сказал. Только опустил веер чуть ниже. — Искажение не всегда ложь, — сказал он. — Иногда оно просто показывает форму, которую раньше никто не хотел видеть. Янли повернула к нему голову. — Вы так думаете? — Я ничего не знаю, Дева Цзян. Он снова улыбнулся. Но голос остался серьёзным. — Но лотос не становится другим цветком только потому, что вырос из грязи. Вода под галереей тихо плеснула о сваи. Янли закрыла глаза. Лотос. Конечно. Смешно, почти жестоко, как просто звучит ответ, если его произносит человек, который делает вид, что ничего не знает. Она не стала другой. Или стала. Но не чужой. Семя, лежавшее в грязи, не обязано стыдиться того, что проросло. Мягкость не исчезла — просто у неё появился корень. Любовь не стала меньше — просто перестала быть бесформенной. Если смерть была переходом, если память была тёмной водой, если вся эта жизнь теперь отражалась неровно, значит, возможно, искажение не создало в ней силу. Оно проявило её. Раньше её мягкость принимали за отсутствие края. Но край был всегда. Просто теперь она сама знала, где он проходит. — Молодой господин Не, — сказала она после паузы. — Да? — Если когда-нибудь выяснится, что вы знали больше, чем говорили… Хуайсан вздрогнул всем телом. — Дева Цзян, прошу, не говорите дагэ. Он заставит меня знать официально. Янли рассмеялась. Тихо. Но по-настоящему. — Идите, — сказала она. — Комиссия скоро начнётся. — Ужасное слово, — пробормотал Хуайсан, снова прячась за веером. — Каждый раз, когда взрослые говорят «комиссия», где-то плачет один невинный человек с хорошим вкусом. — Вы про себя? — Я? Нет-нет. Я уже давно не невинный. Просто с хорошим вкусом. И он ушёл. Янли осталась у воды ещё на мгновение. Потом повернулась к главному залу. И пошла. В главном зале было слишком много золота. Даже с учётом того, что Пристань Лотоса всё ещё не восстановила прежнее великолепие, даже с учётом простых новых досок, не до конца отмытых балок, временно заменённых резных панелей и запаха свежей смолы, золото Ланлиня всё равно умудрялось бросаться в глаза так, будто вошло не как цвет, а как заявление. Несколько старших представителей Цзинь сидели ровно, вежливо, с лицами людей, которые пришли не проигрывать, а «уточнять недоразумения». Цзинь Гуаншань лично не явился. Разумеется. Он прислал старшего советника, ещё двух писцов, знакомого уже Цзинь Яня и, чуть позже, Цзысюаня, который вошёл не рядом с ними, а отдельно. Это заметили все. Янли — первой. Цзян Чэн — второй. Вэй Ин — третьим, но зато с таким выражением лица, будто мысленно сказал «ого, павлин выбрал драматичный вход». Лань Ванцзи, возможно, заметил раньше всех, но его лицо, как всегда, предпочитало не соревноваться с лицом Вэй Ина. Слева от Цзян Чэна сидели представители Гусу Лань: Лань Сичэнь, спокойный, светлый, с мягким лицом, которое сегодня не должно было никого обманывать; Лань Ванцзи, рядом с Вэй Ином, хотя формально это расположение можно было объяснить участием Ванцзи в ночном задержании. Справа расположились Не: Не Минцзюэ с видом человека, которому все эти бумаги нравятся только потому, что за ними можно кого-нибудь прижать к стене, и Не Хуайсан, который выглядел так, будто попал сюда совершенно случайно, но уже выбрал место с лучшим обзором. Вэнь Цин стояла у стены. Не сидела. Ей предлагали место, но она отказалась. Стояла ровно, в простом тёмном ханьфу, волосы убраны строго, лицо спокойное до резкости. За дверью, не входя в зал, находился Вэнь Нин. А-Юаня туда, к счастью, не пустили — после долгих переговоров он был оставлен на кухне под надзором Интай, миски риса и обещания, что «больной гэ-гэ будет есть после комиссии». Возможно, это обещание теперь имело юридическую силу. На столе лежали списки. Разделённые. Дети. Старики. Больные. Лекари и помощники. Свидетели. Лица, требующие отдельного рассмотрения. Именно эти разделённые стопки раздражали Ланлинь больше всего. Янли видела это по тому, как взгляд Цзинь Яня каждый раз скользил по ним и возвращался к общей копии, будто он хотел снова собрать людей в одну удобную кучу, но теперь бумага физически не позволяла ему это сделать. Цзян Чэн открыл заседание. Коротко. Без красивых речей. — Мы собрались, чтобы определить порядок рассмотрения дел людей ветви Вэнь Цин, находящихся под временной защитой Юнмэн Цзян. Орден Цзян не отказывается от сотрудничества с общей комиссией. Но не признаёт передачу людей одной стороне без списка обвинений, свидетелей и разделения дел. Один из советников Цзинь мягко улыбнулся. — Глава Цзян, Ланлинь, разумеется, высоко ценит вашу приверженность порядку. Однако, учитывая послевоенную нестабильность, слишком подробное разделение может затянуть процесс. Остатки Вэнь… — Люди, — сказала Янли. Он повернулся к ней. — Прошу прощения? Янли сидела спокойно. Руки лежали на коленях. Голос был тихим, но ровным. — Вы сказали «остатки Вэнь». В документах комиссии используются категории: дети, больные, старики, лекари, свидетели и лица, требующие рассмотрения. Если мы хотим говорить о правосудии, начнём с правильных слов. Вэй Ин медленно опустил взгляд, чтобы скрыть улыбку. Цзян Чэн даже не стал скрывать удовлетворение полностью. Советник Цзинь продолжил улыбаться, но теперь улыбка стала тоньше. — Разумеется, Дева Цзян. Однако принадлежность к старому ордену всё равно остаётся важным фактором. — Важным, — согласилась Янли. — Не единственным. Лань Сичэнь мягко сказал: — Гусу Лань поддерживает разделение категорий. Рассмотрение каждого дела отдельно не затягивает правосудие, а делает его возможным. Не Минцзюэ добавил: — Цинхэ Не тоже. Советник Цзинь перевёл взгляд на него. — Глава Не, неужели Цинхэ считает возможным проявлять мягкость к Вэням после всех потерь? Температура в зале упала. Это был плохой ход. Не потому что вопрос был неожиданным. Потому что он был слишком очевидно рассчитан на боль. Ланлинь хотел вернуть Не Минцзюэ в ярость, сделать его саблю печатью под собственной местью, заставить его ненависть к Цишань Вэнь работать против разделения списков. Не Минцзюэ медленно поднял глаза. — Мягкость? Нет. Советник почти улыбнулся. — Тогда… — Я считаю возможным не позволять Ланлиню пользоваться моей болью как чернилами для чужого приговора. Тишина. Хуайсан за веером едва слышно пробормотал: — Дагэ сегодня в отличной форме. — Хуайсан, — рыкнул Минцзюэ, не поворачиваясь. — Я восхищаюсь молча. — Не выходит. — Да, дагэ. Цзинь Янь попытался вернуть разговор: — Никто не хочет использовать чужую боль. Но ночное нападение на архив, насколько нам известно, совершил мелкий наёмник, возможно, действовавший самовольно. Не стоит превращать неприятный инцидент в основание для подозрений против Ланлиня. Цзян Чэн положил на стол золотой жетон. Не бросил. Положил. Очень аккуратно. От этого стало страшнее. — Мелкий наёмник не получает настоящий жетон внешнего двора Цзинь из воздуха. Цзинь Янь сказал: — Жетон могли украсть. — Могли, — согласился Цзян Чэн. — Поэтому мы не обвиняем без доказательств. Мы требуем, чтобы Ланлинь предоставил записи выдачи жетонов внешнего двора за последние десять дней, список писцов, имевших доступ к послевоенным делам, и сведения о Сюэ Гане, исчезнувшем после передачи поручения. — Глава Цзян, внутренние записи Ланлиня… — …касаются попытки кражи документов общей комиссии, — мягко завершил Лань Сичэнь. — Следовательно, перестают быть исключительно внутренними. Советник Цзинь посмотрел на него так, будто хотел возразить, но не нашёл фразы, которая не прозвучала бы как «мы хотим скрыть след». Цзысюань поднялся. Все взгляды переместились к нему. Янли почувствовала, как сердце сжалось, но лицо оставила спокойным. Вот он. Его шаг. Не на галерее, не в письме, не перед ней одной. Перед Ланлинем, Цзян, Лань и Не. — Я подтверждаю, — сказал он, — жетон настоящий. Он принадлежит внешнему двору Ланлиня. Сюэ Ган действительно был связан с хозяйственной канцелярией и исчез до моего допроса. Я не утверждаю, что приказ исходил от Главы Цзинь. Но утверждаю, что след ведёт внутрь Ланлиня, и Ланлинь обязан его проверить открыто. Один из старших Цзинь резко сказал: — Молодой господин, осторожнее. Ваши слова могут быть истолкованы как сомнение в собственном ордене. Цзысюань повернулся к нему. — Если орден чист, ему нечего бояться проверки. Советник побледнел от гнева. Янли медленно вдохнула. Вот так. Не ради неё. Не для красивого жеста. Не потому что он хотел доказать, что достоин. Он сказал это как позицию. Пусть голос чуть дрогнул. Пусть пальцы сжались в рукаве. Пусть где-то глубоко ему всё ещё было страшно выступать против золотого блеска, в котором вырос. Но он сказал. Хуайсан прикрылся веером и прошептал достаточно тихо, чтобы услышали только Вэй Ин и, конечно, Лань Ванцзи: — Ах, прекрасный момент взросления второстепенного наследника. Вэй Ин подавился воздухом. Лань Ванцзи посмотрел на Хуайсана. Хуайсан немедленно исправился: — В политическом смысле. Я ничего не знаю. — Ты сказал «второстепенного», — прошептал Вэй Ин. — Вэй-сюн, не отвлекайся от главной сцены. — Какой сцены? — Комиссии, конечно. Янли услышала не слова, но интонацию, и едва не улыбнулась. Не сейчас. Она поднялась следом за Цзысюанем. — В таком случае предлагаю закрепить порядок рассмотрения, — сказала она. — Первое: дети не передаются ни одной стороне до отдельного решения комиссии и остаются под защитой Юнмэн Цзян как гражданские лица. Советники Цзинь молчали. После А-Юаня спорить было сложно. — Второе: старики и больные также не передаются до медицинского заключения и проверки их участия в военных действиях. Лань Сичэнь кивнул. — Гусу Лань поддерживает. — Цинхэ Не поддерживает, — сказал Минцзюэ. — Третье: Госпожа Вэнь Цин получает статус лекаря, находящегося под надзором комиссии и временно работающего в Пристани Лотоса. Вэнь Цин подняла бровь. — Под надзором? Янли повернула к ней голову. — Формально. Вэнь Цин поняла. — Принимаю. — Четвёртое: Вэнь Нин рассматривается как свидетель событий после падения Пристани Лотоса, включая спасение выживших членов главной семьи Цзян. Цзян Чэн сказал: — Подтверждаю. Вэй Ин тихо выдохнул. Никто, кроме Лань Ванцзи, не заметил, как сильно. — Пятое: лица, по которым имеются конкретные обвинения, рассматриваются отдельно, с указанием свидетелей, дат и событий. Не родства. Не фамилии. Не слуха. Событий. Советник Цзинь наконец заговорил: — Ланлинь согласится только при условии, что представители Цзинь сохранят право предоставлять дополнительные сведения. — Разумеется, — сказала Янли. — При условии, что все дополнительные сведения будут проверяться комиссией, а не приниматься как готовый приговор. Цзинь Янь сжал губы. Цзысюань сказал: — Это справедливо. После этого спорить стало ещё труднее. Не потому что Ланлинь был побеждён. Нет. Такие дома не проигрывают в один день. Они отступают, меняют формулировки, ищут боковые ходы, прячут людей, выпускают новые слухи. Но сегодня их заставили подписать не победу Цзян и не оправдание Вэнь. Их заставили подписать порядок. А порядок, если его удержать, мог стать страшнее милосердия. Комиссия длилась до вечера. К концу у всех болела голова. Даже у Лань Ванцзи, хотя по его лицу этого, конечно, никто бы не понял. Вэй Ин понял и тихо подвинул к нему чашку чая. Лань Ванцзи посмотрел на него, и между ними прошло что-то совсем короткое, почти незаметное, но Янли, случайно увидев, отвернулась с мягкой улыбкой. Вэй Ин, заметив это, чуть не уронил собственную чашку, а Лань Чжань стал ещё более неподвижным, что в его случае означало полное внутреннее смущение. Цзян Чэн подписывал итоговый документ последним из Цзян. Перед ним уже стояли печати Лань и Не. Печать Цзинь появилась после долгого молчания. Не главная печать ордена, конечно, а предварительная печать представителей комиссии. Но появилась. И на сегодня этого было достаточно. Когда Цзян Чэн опустил печать Юнмэн Цзян на бумагу, в зале словно стало больше воздуха. Не много. Но достаточно, чтобы кто-то мог вдохнуть без ощущения, что сейчас его снова заставят выбирать между местью и совестью. Вэнь Цин первой отвела взгляд. Вэнь Нин, стоявший у двери, кажется, был готов заплакать, но не решался, потому что боялся намочить чужие документы. Вэй Ин сидел очень тихо. Слишком тихо. Лань Ванцзи коснулся края его рукава под столом. Вэй Ин вздрогнул. Потом опустил руку ниже и на мгновение, всего на мгновение, накрыл пальцы Лань Чжаня своими. Никто не видел. Кроме Янли. И Хуайсана. Разумеется. Хуайсан прикрылся веером и посмотрел куда-то в сторону пустой стены, словно пытался дать кому-то невидимому понять, что романтическая линия замечена, записана и будет использована на суде. Янли сделала вид, что не видит. Пока. После завершения комиссии представители Цзинь покинули зал первыми. Цзинь Янь поклонился вежливо, но его глаза больше не были спокойными. Это было даже хорошо. Пусть теперь они тоже беспокоятся. Цзысюань остался. Не сразу подошёл к Янли. Сначала поговорил с Цзян Чэном. Коротко, официально, с поклоном. Потом с Лань Сичэнем. Потом с Не Минцзюэ, который сказал ему что-то настолько суровое, что Цзысюань побледнел, но поклонился и ответил без попытки защититься. Только потом он подошёл к ней. — Дева Цзян. — Господин Цзинь. Они стояли в почти пустом зале. За окнами вечер становился золотисто-серым, небо после дождей было низким, а в воздухе всё ещё висел запах туши, мокрого дерева и усталости. На столе лежал итоговый документ комиссии, и Янли вдруг подумала, что в каком-то странном смысле это тоже было письмо о любви. Не романтической. О другой. О той, которая говорит: ребёнка нельзя отдавать без имени; лекаря нельзя казнить за фамилию; свидетельство слабого человека не менее важно, чем слово великого дома; мой брат — не удобная угроза, которую можно вынуть из семьи и обсуждать отдельно. Цзысюань посмотрел на документ. — Это только начало. — Да. — Ланлинь не отступит полностью. — Знаю. — Отец будет недоволен. — Уверена. Он выдохнул, и на этот раз почти улыбнулся. — Вы пугающе спокойны. — Мне часто это говорят в последнее время. — И часто заслуженно. Янли мягко посмотрела на него. Он стал серьёзнее. — Сегодня я говорил не ради вас. — Я знаю. — Но я хотел, чтобы вы услышали. — Я услышала. Он замолчал. И она впервые ясно увидела: ему хочется сказать больше. Очень хочется. Но он держится. Не потому что не чувствует, а потому что наконец понял — не каждое чувство имеет право сразу стать просьбой. Особенно если просьба может потянуть за собой всю её жизнь. — Господин Цзинь, — сказала она. — Да? — Сегодня вы сделали больше, чем первый шаг. Он поднял глаза. — Но всё ещё не достаточно? — Для чего? Он почти рассмеялся. Тихо. Нервно. — Вы очень жестоки, Дева Цзян. — Нет. Просто хочу услышать правильный вопрос. Он долго смотрел на неё. Потом поклонился. Не низко. Не церемониально. Лично. — Тогда я задам его позже. Когда смогу обратиться не к старой помолвке, не к воле родителей и не к вашей памяти обо мне, которой у меня нет права пользоваться. Когда смогу просить о новой. Янли почувствовала, как сердце ударило сильнее. Он не знал. Не знал, насколько точно попал. Не знал, что у неё действительно есть память о нём — о муже, о сыне, о тепле, о потере. Не знал, что у него не было права пользоваться этой памятью, потому что он не прожил её, не стал ещё тем человеком, которого она оплакивала и любила. И именно поэтому сейчас, сказав это сам, он стал ближе к нему, чем за все попытки быть красивым и достойным. — Хорошо, — сказала она. Тихо. Но он услышал. — Я буду ждать правильного вопроса. Цзысюань выдохнул. Впервые за день по-настоящему. — Тогда я постараюсь стать человеком, который имеет право его задать. — Не человеком, который имеет право, — поправила Янли. Он замер. — А человеком, которым вы сами захотите быть после ответа. Он долго молчал. Потом кивнул. — Да. И это «да» было не обещанием счастья. Не финалом. Не помолвкой. Ещё нет. Но было чем-то честнее прежней судьбы. Когда Янли вышла из зала, ночь уже почти опустилась на Пристань Лотоса. Фонари зажгли вдоль галерей, и их отражения дрожали в воде, разделяясь между лотосовыми листьями на длинные золотые полосы. Воздух стал прохладнее. Где-то на кухне громко возмущался А-Юань, потому что ему не позволяли лично убедиться, что больной гэ-гэ поел после комиссии. Вэй Ин, судя по интонации, пытался превратить это в переговоры. Вэнь Цин — в приказ. Лань Ванцзи — в неизбежность. Цзян Чэн стоял у перил. Рядом с ним Лань Сичэнь держал свиток. Они спорили. Разумеется. — «Во избежание неверного толкования» звучит слишком мягко, — говорил Цзян Чэн. — Именно поэтому его трудно опровергнуть, — отвечал Сичэнь. — Иногда мне кажется, что вы воюете подушкой. — Если подушка достаточно тяжёлая, она тоже может нанести вред. Цзян Чэн повернул к нему голову. — Это была шутка? Сичэнь мягко улыбнулся. — Возможно. Хуайсан, появившийся у Янли за спиной с точностью человека, который никогда ничего не знает, тихо прошептал: — Некоторые союзы начинаются с обмена дарами, некоторые — с совместной охоты, а некоторые, видимо, с выбора самого оскорбительно-вежливого слова в официальном письме. Янли не удержалась и улыбнулась. Цзян Чэн резко обернулся. — Хуайсан! — Я ничего не знаю! — Почему ты всегда рядом, когда говоришь гадости? — Потому что, Глава Цзян, если говорить гадости слишком далеко, их никто не оценит. Лань Сичэнь прикрыл улыбку рукавом. Цзян Чэн посмотрел на него. — И вы ещё смеётесь? — Я стараюсь не слишком явно. — Ужасный союзник. — Прошу прощения. — Опять не похоже. — Возможно, не совсем. Хуайсан за веером смотрел на них с выражением человека, который уже мысленно подготовил отдельный список обвинений для будущего суда, но пока милостиво оставил всех жить. Янли, глядя на эту сцену, вдруг почувствовала странное спокойствие. Не потому что всё стало хорошо. Нет. До хорошего было далеко. Ланлинь ещё не проиграл. Мэн Яо оставался тенью. Вэнь всё ещё были под надзором, а не в полной безопасности. Вэй Ин всё ещё стоял на краю собственной тьмы, даже если теперь рядом было больше рук, готовых удержать его за рукав. Цзысюань ещё не стал человеком, которому она могла бы доверить всю свою жизнь без страха. Цзян Чэн ещё не научился говорить мягко, Сичэнь — не прятать себя за мягкостью, Хуайсан — не подозрительно смотреть в пустые углы так, будто там сидит кто-то виноватый. Но сегодня комиссия подписала разделённые списки. Сегодня ребёнок перестал быть «остатком Вэнь» на бумаге. Сегодня Цзысюань сказал правду против удобства собственного дома. Сегодня Янли вошла в зал, боясь, что смерть исказила её, а вышла, зная: она просто проросла из грязи. Лотос не становится другим цветком. Он просто поднимается выше воды. И если мир снова попробует пройти сквозь неё как сквозь тень, он впервые столкнётся с корнями.