Кто сказал, что у городов не бывает фетишей?

Саша вовсе не помешан на Мише. Нет, он просто любит абсолютно все, что с ним связано. Он готов мириться с «ужасным» музыкальным вкусом возлюбленного, терпеть и закрывать глаза на нецензурную лексику, которой не пренебрегает Московский, особенно, когда дело касается сильно тупящих коллег по работе. Ленинград даже выстоял страшную блокаду, держался до последнего, потому что понимал, если сдастся — под ударом нацистов окажется Миша. Больше всего на свете Питер боялся потерять его, даже тогда, в далеком 18 веке, когда от предмета своего воздыхания он получал лишь кроткие взгляды полные презрения, даже если он совсем не обращал внимания на маленького Сашу, в душе жила и теплилась надежда, что когда-нибудь все изменится. Александр уже и не помнит, когда он понял, что влюбился. Окончательно и бесповоротно. До сладкой истомы в ожидании урока с Московским, до дрожи в коленях и приятного тянущего предвкушения почувствовать на своей талии сильные руки перед занятиями по танцам, до бессонных ночей перед кроватью любимого в 1812. Сколько же вместе они прошли и ни время, ни жестокость мира, никакие трудности не смогли потушит тот пожар, который горел в сердце северной столицы. В тот страшный 20-й век Саша старался убить в себе чувства, старался забыть о небесно-голубых глазах, становившиеся постепенно кровавого оттенка, которые с каждым годом становились ласковее при взгляде на него, но стоило лишь почувствовать запах тела Московского, как все планы рушились, как карточный домик. В 90-е годы, когда Саша, казалось, оказался на самом дне своей нравственности, его вытащил оттуда именно Миша, тихо напевающий какую-то колыбельную из детства Романова и крепко сжимающий в своих объятиях. Наверное, именно это и помогло Александру тогда справится с изнуряющими ломками, что причиняли невероятную боль и порождали желание плюнуть на все и пойти за новой дозой. Александр Романов сидел сейчас в своей уютной квартире на Невском 24 и читал новый роман, удобно расположившись на кресле и положив ноги на журнальный столик. Чтение всегда было его любимым занятием. Оно помогало расслабиться и абстрагироваться от окружающего мира, уплывая в мир фантазии. Михаил сейчас был в Москве и выполнял свои столичные обязанности. Они не виделись всего неделю, но Саша все равно не мог справиться с одиночеством, царившим вокруг. Сегодня Первопрестольный должен наконец приехать, но ожидание скорой встречи заставляло время тянуться слишком медленно. Руки слегка подрагивали, а в голове уже расцветали картины их будущего времяпрепровождения. В этот момент Саша решается на самую глупую, как он считал, авантюру. У него всегда в квартире есть вещи Москвы, которые тот забывал забрать, но сейчас они оказались как никогда кстати. Александр отложил свою книгу на журнальный столик и подошел к шкафу, выискивая в нем нужную ему вещь. Ей оказалась белоснежная рубашка Московского, на которой не хватало нескольких пуговиц. Романов прекрасно помнил, как стараясь поскорее ощутить тепло голой кожи своего любовника, случайно оторвал их, но обещал пришить. Да вот только времени все не находил. От рубашки приятно пахло одеколоном, которым пользовался Московский, и запахом его тела. Он не только забыл про пуговки, но и не постирал ее. За это мысленно северная столица дал себе подзатыльник, но все дела сейчас могут подождать. Терпение Романова уже на пределе. Он лег на свою кровать и уткнулся носом в ворот рубашки, вдыхая приятный аромат. От этого его уже вело. Он никогда не мог вынести долгую разлуку, а неделя для него — это долго. Пусть в имперские времена он не так сильно страдал от невозможности долгого лицезрения своего любовника, потому что был завален работой, сейчас все изменилось. Да, они переписывались с Московским, но виртуальное общение не могло дать того же, что общение вживую. От запаха любимого человека в голове снова стали всплывать воспоминания жарких ночей, проведенных с Москвой. По телу побежали мурашки, а приятное тепло стало разливаться по всему организму. Сладко постанывая от одних только воспоминаний горячих губ на своей коже, Романов своей рукой медленно огладил шею, спускаясь все ниже. Пальцами почти невесомо огладил сосок, представляя вместо своей руки руку Миши. Из груди вырвался первый едва слышимый стон. Мишенька… Приезжай поскорей Дойдя до линии нижнего белья, Саша приспустил его, освобождая от тесного «плена» колом стоящий член. Ненадолго отрываясь от своего интереснейшего занятия, северная столица потянулся рукой под подушку, выуживая смазку. Щедро нанеся ее на своей член, он пальцами стал поглаживать головку, то усиливая стимуляцию, то наоборот касался едва ощутимо. Достаточно наигравшись, он обхватил головку всей ладонью, двигая ею вверх-вниз, постепенно наращивая темп. Стоны заполнили всю комнату, а имя Московского все чаще срывалось с тонких, покусанных губ. — М.Миша ~ Внезапно в комнате раздались хлопки. Саша повернул голову к источнику звука, а рука, совершавшая доселе весьма непристойные движения, застыла на месте. — Не знал, что ты так соскучился по мне, заря моя северная — на входе в комнату, оперевшись о дверной косяк, стоял Московский, сжирающий такого раскрепощенного и возбужденного Романова взглядом. Щеки Саши моментально приняли ярко-красный цвет, когда тот попытался прикрыть свое бесстыдство рубашкой Михаила. — Что т…ты здесь делаешь? Сейчас же только середина рабочего дня — отвернувшись сказал Александр, все еще стесняясь своего вида. — Да так… Почувствовал, что здесь я намного нужнее, чем в своем душном кабинете — Миша перешел на горячий шепот. Как же ему нравилось видеть, как Романов отворачивается к окну, крепче сжимая в руках треклятую рубашку, которая была виновата в таком неловком положении. Столица медленно подошел к кровати, и развернув к себе лицо Романова за подбородок, впился жадным поцелуем в губы. Как же он скучал по своей северной заре, как же хотел ощутить вкус этих губ, хотел прижать к себе содрогающегося от возбуждения Сашу. Он грезил об этом всю, мать его, неделю. Он, если честно, уже заебался дрочить на голос своего любимого, пока тот увлеченно рассказывал о какой-то новой книге, не замечая тяжелого дыхания. И сейчас, когда он застал своего Сашеньку за очень интимным делом, все тормоза отказали, башня слетела, под давлением острого возбуждения. — Не стесняйся, милый. Я тоже сейчас очень возбужден — в подтверждение своих слов Миша взял руку Романов и прислонил в своему члену, что был в полной боевой готовности, и прошелся горячим языком по ушной раковине, вызывая у любимого прерывистый вздох. Подмяв под себя Сашу, Миша стал покрывать его тело поцелуями и укусами, с удовольствием наблюдая, как на бледной, словно мрамор, коже распускаются цветы его любви. Тело под ним дрожало, изнывало от возбуждения. Романов одним только своим видом показывал, что терпеть больше не может да и не хочет. Слишком долго ждал встречи, слишком долго засыпал один в своей холодной постели, все слишком долго. И как бы Миша не хотел еще немного помучить своего ненаглядного собственное возбуждение становилось все сложнее сдерживать с каждым сладким стоном-мольбой. Рука Саши, которая все еще оставалась на члене столицы, медленно поглаживала его через ткань брюк и трусов. Не выдержав, Московский схватил свою рубашку и кинул ее в дальний угол комнаты. — Она тебе больше не нужна — сказал Москва и нова прильнул к губам Питера, сразу проталкивая язык ему в рот. Пока он игрался с языком Романова, его пальцы, собрав остатки смазки с члена и яичек, нежно надавили на сжатое колечко мышц, которое от прикосновения сжалось. Питер уже не мог сдерживать слезы от наслаждения и сам старался насадиться на пальцы Московского, стеная с поцелуй. Руками он оглаживал тело столицы, плавясь от жара и желания получить больше. — Ах… Миша, я мммм… Больше не могу — двигая бедрами навстречу пальцам, просил Саша — Хочу твой член внутри… Изнуренный долгой лаской Романов уже не мог составлять нормальные предложения, а Москва упивался стонами любимого, слушая их, словно самую красивую музыку, которая только существует в этом мире. Он вынул пальца из разгоряченного тела, и налив большое количество смазки на своей член, плавно вошел до конца одним движением. У Петербурга перехватило дыхание. До одури приятное чувство наполненности накрыло его с головой, он притянул Мишу для еще одного поцелуя, подмахивая бедрами, умоляя не медлить ни секунды. А Московский всегда читал его чувства, как открытую книгу, поэтому сразу взял быстрый темп, вбиваясь в тело северной столицы. Саша оставался узким даже спустя три века их отношений и сейчас дарил Москве невероятное наслаждение. Тонкие пальцы с аккуратно подстриженными ногтями впились Михаилу в плечи, оставляя на них неглубокие царапины, которые потом будут немного саднить, но сейчас это мало волновало Первопрестольного. Пока он мог чувствовать своего Сашеньку, который так соблазнительно выгибается под ним, слышать свое имя среди стонов, чувствовать жар его тела и целовать желанные губы, ему было не до следов их любви. Своей ладонью он обхватил член Романова, обильно сочащийся естественной смазкой, и стал двигать рукой в такт своим движениям, доводя любимого до крайней степени удовольствия и блаженства, а после кончил сам, чувствуя, как сильно сжимает его внутри северная столица. Уставшие и разморенные после яркого оргазма они лежали на сбитой постели, обнимая друг друга. Саша устроил свою голову на плече Первопрестольного, восстанавливая дыхание, пока тот играл и его взъерошенными волосами, нежно массируя кожу головы. Только от этого Романов был готов заурчать, словно довольный кот — Ты бы предупредил меня, что освободился раньше — сказал Саша немного осипшим голосом, вырисовывая пальцем только ему понятные узоры на груди Московского. — Хотел сделать сюрприз, но получилось наоборот — с лукавой ухмылкой ответил Москва, чем снова смутил Питер, который легонько ударил его кулаком по груди. — Как же стыдно — северная столица спрятал свою улыбку, уткнувшись в шею Михаила и вдыхая любимый запах тела и одеколона. — Нечего стыдиться. Это вполне нормально. Только я не ожидал, что ты у меня фетишист — за словами последовал поцелуй в макушку, а на шее чувствовался укус. Все-таки Московскому никогда не надоест смущать Сашу, который что-то невнятно пробубнил. — И я тебя люблю, столица моего сердца