Я заберу твою тьму

      — Я ухожу, — он смотрел на меня с прищуром, словно стоял перед огромной Тосвой, а не передо мной. Наверное, поэтому на меня не действовала его твердость.       — Нет, — я отвечаю за будущее, за его друзей, семью, за своих близкий, поэтому не ему диктовать тут условия. Я и так слишком долго терпел, не для того же, чтобы он сдался за 7 месяцев до первой весны.       — Ты меня не остановишь! — он развернулся, чтобы уйти. — Прости меня, Такемиччи, за то, что я сделал, — его голос дрогнул.       Я рванул к двери, охнув от боли, но загородил ее собой. Я злился, мне было не до этих капризов, словно только ему было тяжело, будто он сейчас понимает, что это такое, когда по твоей вине умирают один за другим люди, а ты или сам тому причина, или бессильный свидетель. Я не хочу вновь услышать от него просьбу накрыть Эмму, потому что она холодная, не хочу видеть, как сдается Дракен в битве трех группировок из-за утраты, которую он пронес с собой сквозь года, не хочу, чтобы Баджи вновь взваливал на меня ответственность за Тосву, ради которой он отдал жизнь, не хочу, не хочу, не хочу! А Хина…       — Майки, надо потерпеть, ради всех. Поверь мне, ведь я видел столько версий будущего: ты можешь распустить Тосву, ты можешь сбежать от всех своих друзей, ты можешь остаться главарем — но это приведет так или иначе к чьей-нибудь смерти. Да ты сам вспомнишь и проклянешь себя за то, что сейчас уйдешь, ты захочешь, чтобы тебя спасли, а я… Я скоро с ума начну сходить! Будущее… прошлое… одни помнят меня, одни не узнают, третьи умирают, становятся мне чужими или настолько жалкими, что я ненавижу себя за свои промахи! Майки, надо дожить до весны!       — Ты не знаешь, в какую весну это произойдет. Пусти!       Он попытался отвести меня рукой, но я так вцепился в косяк, что меня бы не оторвал от него даже несущийся грузовик. Был решителен я, но и в Майки твердости было не меньше. Было видно, что он не хочет этого делать, но придется пойти. Стиснув зубы, он замахнулся ногой, целясь мне в плечо — любому другому противнику он просто бы снес голову, особенно под «импульсом». Однако, я уже с первых его движений понял, что меня ждет, поэтому перехватил его ногу и развернул, заставив упереться в пол руками. Майки снова вскочил, попытался меня выпнуть из дверного проема, но я заранее начал уворачиваться, на всякий случай напрягая пресс. Он цыкнул и раздраженно выдохнул. От него посыпались удары кулаками, ногами, но я с болью, но уворачивался от них, не делая попытки причинить ответной боли.       — Да какого! Пусти! — он развернулся и пнул ножку кровати. Кровать оскорбление вынесла, но Майки от этого легче не стало.       — Майки, мы не знаем, повторится ли подобное вновь. Зачем из-за одного случая прятаться в кусты. Я все вынесу. Давай, не вешай нос, не слушай ворчание Дракена. Зато через двенадцать лет мы все вместе соберемся, все живые, счастливые и успешные, вспомним этот период, когда Тосва стремительно поднималась и посмеемся, а Эмма даст нам люлей, потому что мы разбудим твоего племянника своим шумом, — да, в отличие от Дракена Майки не знал, что я не доживу до того момента в нынешнем здравом состоянии, но иначе он ни за что не согласился бы на это, ведь получилась бы бессмыслица — за место жертвы Майки вставала моя. Я и Рю сказал-то об этом только из-за того, что его взрослая версия мне это посоветовала. Если бы Дракен не проверял меня каждое утро, то я бы умер уже как минимум дважды.       Плечи Майки затряслись, он согнулся так, словно у него заболел живот. Я в удивлении опустил руки, открывая выход. Во всех моих путешествиях мне приходилось видеть слезы друга, но я все равно до сих пор оставался беспомощным перед ними. Они выходили слишком контрастными. Майки так и остался для меня тем самым божеством, авторитетом, которого так просто не достичь, которое не может плакать, не может испытывать боли, которое всесильно. Мыслями я понимал, что это не так, но не верил.       — Да пойми ты! Ты мне как Шиничиро, а я ночью… с тобой! — он судорожно перевел дыхание и быстро потер лицо, словно оно замерзло на морозе.       Я подошел к нему и положил руки на плечо и голову, они мелко дрожали. Я не пытался заглянуть ему в лицо, он этого как раз и не хотел, но и стоять безучастно не позволяло то сжавшееся от жалости чувство в груди. Он еще более напуган и смешан, чем я предполагал.       — Майки, это не ты. Я в порядке. Давай, соберись! Однажды мы сможем унять это нечто в тебе, и тогда все будет хорошо.       Он внезапно отпрянул от меня, снова вытер лицо и, опустив голову, чтобы волосы скрывали лицо, отошел от меня и залез под одеяло с головой. Я не буду его тревожить, он как ребенок, который иногда нуждается в собственном утешении. Сейчас он от всей души проплачется, создав для себя иллюзию, что об этом никто не знает, а потом заснет в жаре и духоте.       Пускай сейчас забудется, пускай забудется и вечером, когда мы вместе всей Тосвой пойдем разрезать Токио ревом двигателей. Пусть ночь напомнит о себе лишь в момент, когда «черный импульс» попросится наружу.