Я заберу твою тьму

      Меня окружают стены костяного цвета, они плавные и чуть шершавые на вид. Я не знаю их ощущения, потому что ни разу не вставал и не двинул рукой, чтобы проверить. Мне слишком комфортно и хорошо. Вокруг ничего и никого нет, напротив меня непрерывно летит куда-то вниз вода. Четвертой стены нет, вместо нее домашний водопад, сквозь который я ничего не могу увидеть, хотя вода и кристально-прозрачная.Мне так нравится тишина и отсутствие боли, безмятежность и равнодушие.       Я не знаю, насколько долго уже так сижу. Сидел бы и дальше, но меня вновь и вновь что-то назойливо отвлекает от этого мирного состояния. Как это называется? Вроде совесть? Это жужжащее и гнетущее ощущение в груди — это совесть или чувство вины? Не помню, но мне надоело. Не хочется мешать это идеальное место и пережитки чего-то. Надо с этим разобраться. Это что-то явно за стеной из воды, больше негде этому быть.       Медленно я встаю и сразу ощущаю, насколько холодно вокруг, та нагретая часть стены манит меня. Неспешно подхожу к водяной стене и вглядываюсь. За ней все так же ничего нет. Я протягиваю руку, словно хочу раздвинуть воду, как кулисы, но меня просто сносит потоком куда-то вниз, в бездну.       В глаза бьет яркий свет, который постепенно оплывает сначала в пятно, а потом в согнувшуюся над чем-то человеческую фигуру. Майки! Он не согнулся, просто сидит на темном кресле рядом, слившись с ним. Выглядит утомленным, словно не спал несколько ночей. Это не тот Майки, с «импульсом», с которым я боролся. Ему примерно тридцать, но как это возможно? Я же не прыгал во времени, то ощущение ни с чем не перепутаешь и его не пропустишь.       Я заметил у него татуировку в виде звеньев цепи, которые обвивали его шею. Еле оторвав взгляд от него, я опустил взгляд на себя. К руке припаяна капельница, на меня накинуто какое-то заляпаное покрывало.       — Майки, что случилось? — мало того, что язык до странного слабый, так еще и правый угол рта совсем не двигается, он словно обвис, я звучу, как инсультник. Сано отреагировал не сразу, секунд десять он продолжал пялиться в экран телевизора, где шел какой-то заезд. Вдруг он чуть не перевернул кресло, на котором сидел, потому что подскочил, словно под ним петарда взорвалась. Он бросился ко мне и настолько приблизил свое лицо к моему, всматриваясь в мои глаза, что я разглядел красную сетку сосудов вокруг его радужки.       — Не может быть… — он бросился к телефону, стал судорожно набирать кого-то.       — Что произошло? Почему я очнулся в этом времени? Прыжка же не было?! План удался? Ты освободился? — Вопросы наплывали, но ответов на них я не получал. Майки звонил в больницу, он яростно пытался убедить кого-то, что я пришел в себя, что это возможно. Собеседник, очевидно, врач, убеждал его в обратном. В конце концов они пришли к тому, что к нам кто-то приедет.       — Майки!       Он наконец замер. Обхватив шею руками, словно у него болело горло, он смотрел на меня со смесью неверия и счастья, как ребенок на желанную игрушку под новогодней елкой.       — Просто чудо…       — Да объясни ты мне хоть что-нибудь?! Почему тебе под тридцать, удался ли план? Хоть что-то! — я закашлялся, потому что во рту скопилось много слюны, а глотать ее мне почему-то было сложно.       — Ты, ты как бы это проще выразить… Последние 12 лет ты был безумным, как ребенок. Врачи говорили, что лучше не будет.       — Расскажи все! — я знал, что он расскажет, но не мог терпеть. Вопросы давили на меня.       — Я довел тебя до этого. В тот день «импульс» перешел черту того, что ты мог вынести. Когда Дракен пришел, то обнаружил меня без чувств, а тебя пускающим кровавые пузыри и монотонно ковыряющегося в своих же ранах, — Майки отвернулся, чтобы что-то переставить.       — Но это ведь помогло? Все живы? — я попытался встать, но тут же рухнул назад, потому что ноги просто не удержали меня.       Майки молчал долго, я уже начал догадываться, о чем он не решался рассказать. Желание торопить его у меня резко пропало, поэтому Майки неспешно поменял местами какие-то банки с таблетками, проверил температуру — возникло ощущение, что он задумался и делает все это уже из чистой привычки, потому что это производилось каждый день. Он оперся о холодильник, постучал пальцами и опустил голову, зашторив лицо темными волосами.       — Такемиччи, прости меня. У нас не только ничего не получилось, но и вышло хуже. За полгода после этого был убит Баджи, а я вновь убил Кадзутору. В марте 2005 года я, то есть «импульс» убил Кисаки и Тачибану Хинату, после чего успокоился. Прости меня, — его голос почти пропал.       У меня словно встало сердце. Я ошибся, бессмысленно и глупо. А может, я это сделал специально? Сейчас после той странной костяной комнаты я чувствую себя живым, но тогда казалось, что я сделаю еще один шаг, еще один выбор и переломлюсь. Это все для меня было, словно вчера, но я не понимал, зачем я так бессмысленно поступил. Это была лишь догадка! Обоснованная, логичная, но не подкрепленная ничем, кроме предположений и скудным «голод», которое бросил «импульс». Я же ухватился за нее. Я не оставил никаких запасных планов на тот случай, если бы этот не удался. Я просто сдался и бросил их, я виноват во всем. Я хотел умереть, но вместо этого смертью поплатились другие.       — Что еще? — губы уже были непослушными только от ужаса.       — Дракен разорвал со мной все связи еще после того, как ты стал таким. Я струсил и увильнул от правосудия. Но через полгода после убийства Хины и Кисаки уже добровольно признал вину. Несколько лет отсидел. За это время Тосва распалась. Я повлиял и на отношения Эммы с Дракеном. Она хотела нас помирить, но он злился всегда, стоило ей поднять эту тему, — Майки опустил голову еще ниже, теперь я видел лишь его плечи. — Я не знаю, что потом произошло. Мицуя сказал, что они рассорились окончательно, после чего Эмма просто исчезла, — его рука собралась в кулак. — Через пару месяцев после того, как я вышел с отсидки, умерла твоя мать. Она, видимо, сильно переживала о тебе, да и ухаживать за такими больными нелегко. Я… Все что я мог сделать для тебя — взять к себе, — он обернулся ко мне. У него вновь стоят в глазах слезы, он вновь несчастен. — Такемиччи, это, ребята из Тосвы, когда узнали, что с тобой случилось, несколько раз собирали для тебя деньги на лечение, они даже школьниками подрабатывали вместо учебы. Отблагодари их как-нибудь.       — Майки… — я был готов разрыдаться. Если бы я сейчас оказался в том моменте, где, как сумасшедший, подбивал всех следовать моему самоубийственному плану, то ни за что бы так не поступил. Хотел сбежать, убеждая себя, что так спасу всех — я ничтожество!       Надо повторить все снова. Надо вновь пожать руку Майки или Наото, тогда я не повторю этой ошибки, я создам по-настоящему идеальный план! Я вновь потянулся, чтобы встать, забыв про то, что мне это не удается, и случайно увидел свое лицо в мутной ложке.       Кожа в белых и грубых шрамах, угол рта обвис и грубо состыкован. Но не это ввело меня в смятение. Я был лысым. Не коротко подстриженным, а полностью лысым. Медленно я повернул голову к Майки, он смотрел на меня в недоумении и словно с опасением: может думает, что я вновь начинаю уходить в себя?       — Майки, мои волосы.?       — Ах, да. Я-то уже давно привык. Врачи сказали, что, скорее всего, ты облысел от стресса. Я пришел к тебе в больницу через три дня — ты уже тогда был на треть плешивым. Ладно, надо собраться. Это просто вероятность будущего, я еще смогу его изменить. Надо просто взять себя в руки, чтобы прыгнуть еще раз. Я почти выпал из кресла, в котором сидел, протянув худую угловатую руку.       — Майки, пожми мне руку снова! Я прыгну в прошлое и все исправлю!       Сано не двинулся, он сел, прислонившись к холодильнику, и запрокинул голову.       — Такемиччи, хватит. Я не знаю, были ли другие версии хуже, но я помню две — они ужасны. Не будет лучше. Давай просто успокоимся и смиримся, — он повернулся к стене, на которой была пригвождена помятая фотография основателей Тосвы — та самая, рамку которой уничтожил «импульс». — Знаешь, какое-то время у меня еще была тайная надежда, что однажды ты придешь в себя, прыгнешь назад и все повторишь. А потом я задумался: а что если ты вновь ошибешься, совершишь глупость, но умрешь, а будущее будет еще хуже этого? Не лучше ли уже оставить все как есть?       — Майки, а Хина, Баджи, Кадзутора? А моя мать? А Эмма? Неужели ты не хочешь вновь ее увидеть, не хочешь вновь называть Дракена Кен-чином и бороздить с ним ночь на байках?       — Хочу, я все хочу. Но здесь живы почти все, они счастливы, у многих семьи — я вообще был лишним с Тосвой.       — Одно рукопожатие, прошу. Теперь я точно не ошибусь!       Майки встал, засунул руки в карманы и неспешно подошел ко мне. Он минуту просто рассматривал мое лицо, после чего почти сунул мне бледную ладонь. Радостно, пока он не успел передумать, я схватил ее и сомкнул руки. Ничего не произошло. Я попробовал снова, но ничего не менялось. Я все также смотрел на уставшего Манджиро в его душной комнате.       — Почему? — меня сковало страхом.       — Потому что я уже не хочу никого спасать!       Точно, тогда на крыше мне удалось прыгнуть в прошлое только потому, что Сано захотел быть спасенным. Также было и с Наото: как только Хина оказалась жива, мои прыжки с ним прекратились. Что же теперь делать? Есть ли живой человек, сожалеющий о прошлом?