Третье ноября

      Я не сразу понял, что та неистовая буря эмоций, которую Аказа способен одним лишь взглядом поднять с самого дна моей души, называется любовью. Впервые испытанная и поначалу даже не интерпретированная правильно, усиленная гормонами и половым созреванием в тысячу раз, она поистине вскружила мне голову.       Я мог находить поводы избегать Аказу как чумного, чтобы потом так же выдумывать причины, по которым можно было бы вновь поджидать его у двери его дурацкого клуба «по интересам» (что нам, членам самоуправления, доставил немало проблем, но об этом позже), или караулить у велика, на котором он приезжал в школу (поэтому я очень не любил те утра, когда Аказа, довольно сидя позади Мичикацу на черном блестящем мопеде, прибывал в школу), или когда потеплело и погода наконец расщедрилась на двадцать градусов по Цельсию, подниматься на крышу школы, чтобы отругать Аказу за то, что он сидит там. Причём отчитывая только его и даже не обращая внимания на остальных членов «верхней тройки», наблюдавших за нами с забавным изумлением — Мичикацу-сэмпая и Доуму-куна.       «Верхней тройкой» их поэтому и обозвали — потому что сидят всё время на крыше, а уж если на большой перемене срочно нужно найти кого-то из них, то с огромной вероятностью они будут сидеть там, есть из своих бенто и вести пространные беседы, больше напоминающие перепалки.       Если бы большую часть школьного дня они не ходили вместе, как приклеенные, то со стороны никто бы и не понял, что они, вроде бы, дружат: Мичикацу постоянно молчал, а если и открывал рот, то его приятели быстро начинали зевать и клевать носами; Доума, кажется, намеренно действовал Аказе на нервы — ощущение преследования, когда от Аказы нужно убежать как можно быстрее, пока тот не начал распускать руки, должно быть, приносило ему несказанное удовольствие; Аказа же в компании своих друзей почти никогда не улыбался, только если они вместе не начинали задирать друг друга или кого-то постороннего — тогда он позволял себе широченную ухмылку настоящего хулигана, что, как правило, из раза в раз предзнаменовала мою головную боль, потому что каждый раз я должен был вставать между Аказой и его очередной мишенью.       У меня предположение: это трио ещё не развалилось только из-за того, что они презирают одних и тех же людей. Например, своих одноклассников, учащихся параллельных классов, некоторых людей за пределами школы, и наконец — большую часть членов самоуправления, а это уже мои друзья по совместительству.       В результате я оказался меж двух огней. Мы с Аказой были настоящими Ромео и Джульеттой (если что, я Ромео), красавицей и чудовищем (если что, я красавица), ну и так далее, суть ясна!       Я так упорно пытался скрыть свои нежные чувства к нему, что облекал их в грубые формы соперничества, притворной неприязни; я заставил себя поверить в то, что с первого же взгляда Аказа стал мне неприятен, ибо панически боялся, что кто-то заметит, как я его люблю.       Начать, наверное, стоит с первой встречи.       — Записывай: Сояма Аказа, — со спрятанными в карманы руками он стоял, заглядывая в мой блокнот, — «со» как иероглиф «принцип», а «яма» как «гора».       — Как иероглиф «принцип»? — переспросил я. Никакого такого иероглифа, чтобы он на он-ёми ещё звучал как «со», я вспомнить не мог, и Аказа раздражённо цокнул языком.       Он отобрал у меня блокнот и небрежно начиркал: «素», как суперзвезда, уставшая от раздачи автографов. Увидь моя мама, учительница каллиграфии, этот ужасный почерк, то заставила бы Сояму исписать штук десять прописей.       Я улыбнулся, взглянув на кандзи и сразу же узнав:       — Так это значит «голый»!       — Ты меня будешь учить собственное имя писать? — он приподнял бровь.       — Так это фамилия!       Аказа задумчиво постучал карандашом по бумаге.       — Слушай, если «со» для тебя значит только «голый», то у меня вопросы к тому, что ты читаешь, — сказал он, опустив изучающий взгляд на мой блокнот.       — Что я читаю? — я слегка задумался, вопрос для меня был неожиданным, — ну, в последний раз был Акутагава Рюноске! А ты что читаешь?       Пару секунд Аказа озадаченно пялился на меня.       — Э-э… Много что… — Промямлил он. — Даже не запоминаю особо.       — А, так ты книжный червь! — я улыбнулся ещё шире, в наше время редко встретишь тех, кто любит читать, и от души похвалил его: — молодец!       Он пару секунд внимательно всматривался в моё лицо, словно ища подвоха, и в какой-то момент стал напоминать мне недоверчивого кота с улицы.       Тут я заметил необычный цвет его ресниц: ярко-розовые, они казались подкрашенными, но парня такого спортивного телосложения и с такой манерой речи было сложно представить, с открытым ртом подкрашивающим ресницы розовой тушью у зеркала. Может, что-то врождённое? Хотя цвет волос у него нормальный, прямо-таки чёрный.       Наконец, опустив взгляд на мой блокнот, в колонке «не в форме» он дописал своё имя полностью и всучил мои вещи обратно. От вида его почерка мне почти стало плохо.       — Я учусь во 2-С классе, если что, — сказал он, будто я спрашивал.       — А я во 2-А! — я сразу же впился взглядом в его жёлтые глаза, лишь бы не видеть тех ужасных закорючек.       — Как тебя зовут? — Теперь Аказа позволил себе кривую ухмылку.       — Ренгоку Кёджуро!       — М-м-м, приятно познакомиться, — с довольным видом он сцепил руки за спиной, — а ты случайно не ходишь в какой-нибудь кружок? По интересам или типа того?       — На кэндо хожу!       — Я планирую кое-какой кружок тоже забабахать. Если что, ты уже приглашён.       Как неожиданно и приятно! — подумал я, не подозревая, каких колоссальных размеров свинью Аказа нам подкладывал уже тогда.       — А что там делать будете?       — Интересные вещи! — он мечтательно поднял взгляд на голубое и ясное небо.       Так как я был членом самоуправления, то кое-что всё же знал о клубах и улыбка сползла с моего лица:       — Но первая четверть уже закончилась, ты не сможешь сейчас создать клуб.       Он равнодушно пожал плечами.       — Да ничего страшного. Не получится в этом году, значит выйдет в следующем. Ты, главное, в голове держи это.       — Хорошо! — я окинул его взглядом с головы до ног, — ах да, завтра чтобы пришёл в форме, а то такими темпами придётся тебя каждый день записывать! — я рассмеялся.       Аказа засмеялся тоже.       Тогда и начали происходить странные вещи.       Я мог в начале дня видеть его не в форме, в каких-то гадких шлёпанцах вместо школьных туфель, в спортивной мастерке, накинутой сверху, с полностью расстёгнутой рубашкой и черной майкой под ней, а потом, спустя пару минут или уроков увидеть его, одетого с иголочки: зелёный школьный пиджак, галстук с узором треугольников, и не считая самой верхней, полностью застёгнутые пуговицы, а вишенка на торте — блестящие школьные туфли. Всё было как положено, и мне ничего не оставалось, кроме как стереть ластиком его имя и фамилию из списка.       — Аказа, — один раз я не удержался и подошёл к нему. В тот момент он стоял в коридоре, беседуя с девушкой, — почему ты то в форме, то не в форме? Сояма с изумлением оглядел меня.       — Ну… Э-э… А что такого?       — Я тебя то записываю, то стираю! — я показал ему блокнот, — когда ты успеваешь переодеваться?       — Так я это, ну как его… — словно ища помощи, он взглянул на девушку, стоящую подле него, но она только хихикала, — мне в школу не хочется опаздывать, вот я и надеваю что попало. А когда прихожу, то переодеваюсь и переобуваюсь. Так что в следующий раз, если видишь меня без формы, не записывай.       — Вот оно что! Ну ладно, спасибо!       А потом, может, спустя пару дней, я увидел их одновременно рядом.       — Да я тебя урою, кусок говна! Зубы потом по полу собирать будешь!       Аказа, который всегда не в форме, пытался наброситься на Санеми, но сзади в него вцепился Аказа, который в форме.       — Хватит! Позорище!       — Сам ты «уёбище»! — Аказа вырывался, колотил своего двойника по рукам и отпинывался, но вырваться у него не получалось.       А вот у Санеми это вышло легко: никто кроме Геньи его не держал, а их разница в силе была колоссальной.       Тогда и вмешался я.       — Кёджуро, какого ху… — Санеми бросил на меня свирепый взгляд.       — Драки на территории школы запрещены! — я вцепился ему в руку, оттащил и схватил покрепче. В то же мгновение Санеми ударил меня локтем в солнечное сплетение, но я не отпускал его: в глазах потемнело на пару секунд, но слава богу, у меня стальная хватка. Удерживать Санеми было всё равно, что пытаться остановить пантеру от стремительного выпада на жертву.       Толпа роптала, разноголосый гул был настолько хаотичным, что я слышал только самых громких:       — Аказа-сэмпай, не слушай никого! Оттрахай его!       — Санеми, добивай ебаного коротышку, и чтобы блестяще!       — Дайте пизды тому с камерой!       — Н-не надо!       Я едва мог сделать цельный вдох, лёгкие словно сжало тисками, но каким-то чудом мне всё-таки удавалось держать Санеми. Ненавижу получать в солнечное сплетение!       — Успокойся! — я услышал голос двойника, соблюдающего дресс-код, — что на это скажет Кибуцуджи-сенсей?       — Да посрать, я не боюсь какого-то учителя химии!       — Ах да?       — Что, думаешь в лицо ему это не скажу?! — Аказа распалился.       — Ну я просто шёл по к-коридо-       Кибуцуджи-сэнсей, терпеливо выслушивающий неубедительные объяснения, резко поднял руку, чтобы заправить прядь за ухо; Аказа в это же мгновение вздрогнул и запнулся. Затем опустил взгляд.       —… Шёл-шёл себе, никого не трогал…       В кабинет замдиректора набилось человек восемь. Обстановка напоминала типичный медосмотр: целая комната недовольных мальчишек, двое из них едва ли не полуголые, пахнет каким-то средством для дезинфекции помещений и все наблюдают, что же делают с первыми на очереди. Которые уже полуголые.       — Довольно.       Кибуцуджи-сэнсей потарабанил пальцами по столу, и чувство неясного страха зазудело в моём затылке.       Позже я расспросил тех, кто находился в этой комнате, и все как один ответили, что тогда у них пробежали мурашки.       Ну, кроме Доумы, который по жестокому стечению обстоятельств сидел рядом со мной. Скрестив руки на груди, широко разведя колени так, что они упирались в ноги сидящих рядом, он шептал мне на ухо:       — Один раз он отругал Аказу за разбитую склянку на уроке химии…       — Хакуджи, а что скажешь ты насчёт произошедшего? — Спросил Музан. Шёпот Доумы лился мне в ухо поверх его голоса:       — Я таких жутких оскорблений в жизни не слышал… — он говорил в очень ленивой манере, с таким придыханием, что мои передние пряди волос закачались в воздухе; я бы от него отодвинулся, да только был зажат со всех сторон раздвинутыми ногами: справа Доума, слева Тенген.       Ах да. Надо сказать, что они вообще тут забыли.       Доума оказался здесь, потому что орал: «Аказа-сэмпай, оттрахай его»!       Тенген оказался здесь, потому что орал: «Санеми, добивай ебаного коротышку»!       Хакуджи принялся объясняться:       — А… Э-э… Я просто услышал, ну… Возню в коридоре, потом меня кто-то нашёл и сказал: «Хакуджи, там твой брат опять даёт волю кулакам»… Вот так как-то.       — То есть, услышав «возню в коридоре», ты не вышел сразу, а ждал, пока кто-то тебя позовет? — спросил Музан.       Доума шептал мне дальше:       — Это произошло на первом году старшей школы…       Хакуджи продолжал:       — Э-э… Просто я был занят учебой.       Даже я, знавший Хакуджи совсем мало и почти не отличавший от Аказы, заметил, что тот как-то слишком много экает и акает.       Когда он так делает, то либо врёт, либо волнуется.       А если он разговаривает с Коюки, то как минимум раз в три предложения должен протянуть: «э-э-э…» или «а-а…» или «ну-у…».       — … И из этого кабинета Аказа вышел конкретно заплаканным… — сказал Доума, — я не шучу: из глаз в три ручья, даже с носа тоже чуть-чуть потекло…       — Да быть того не может! — зашептал Тенген, каким-то образом услышавший то, что я сам едва разбирал, а своими шевелящимися в шепоте губами Доума едва ли не целовал меня в ухо.       — А потом…       — Зачем ты это мне рассказываешь? — я перебил Доуму.       Несколько парней обернулось на нас. Может, я слишком громко это сказал?       — Да просто, — с улыбкой ответил Доума и отодвинулся.       — Так что дальше-то было? — спросил Тенген, но Доума уже полностью сосредоточился на Музане.       Никого из нас, учащихся класса 2-А, Музан даже не удосужился спросить. Он снова и снова обращался лишь к знакомым ему ученикам:       — Кайгаку, это ты снимал?       — Нет, — Кайгаку, который орал «дайте пизды тому с камерой», ткнул пальцем в съёжившегося Зеницу, — это он всё снимал.       Когда Музан взял протянутый ему телефон в чехле с девочкой из какого-то аниме, все находившиеся в кабинете школьники мигом прилипли к маленькому экранчику. Мне не повезло: я среагировал медленнее всех и был в самом последнем ряду столпившихся, так что мне мало что было видно.       Аказа был одним из первых. Кто-то, разумеется, случайно толкнул его в Музана, и тот едва ли не уронил телефон Зеницу.       — Скройся с глаз моих, — тихо произнес Музан.       Я моргнуть не успел, как Аказа уже был «в задних рядах» и мгновенно заговорил со мной:       — Мудаки, — он показал пальцем на Доуму и Тенгена, которые склонились над телефоном Зеницу. За их широкими спинами остальным почти ничего не было видно.       Зато из тщедушных динамиков телефона мне были слышны оскорбления, которыми Санеми и Аказа друг друга сыпали.       Матершиные банальности, «умри», «заткнись» и прочее — ничего нового.       Я посмотрел в окно, где по чистому синему небу плыли облака и остро ощутил, что трачу время впустую — тогда я должен был быть на физике, работать с формулами и получать оценки, а не сидеть тут и слушать какую-то нецензурщину, разбираясь в драке, возникшей из пустого места.       Я прожигал взглядом затылок Хакуджи, чувствуя себя одураченным.       — Ты не говорил, что у тебя есть брат, — бросил я Аказе, не сводя взгляда с его брата и стараясь не звучать обиженно.       —… Этот парень что, совсем не умеет говорить шёпотом? — спросил тем временем Доума у Тенгена.       Я не смотрел на Аказу, но чувствовал, что он смотрит на меня, смотрящего на Хакуджи.       Я не смотрел на Аказу, но по какой-то причине испытывал чувство, сродное стыду, когда он стоял ко мне так близко, а рубашка расстегнута, потому что пуговицы вылетели.       — Так ты не спрашивал, — судя по голосу, он улыбался, и моя обида постепенно уступала тому внезапному чувству робости, — его Хакуджи зовут. Как и мне, семнадцать лет, но он старше лишь на несколько минут, — Аказа притиснулся ещё ближе и прошептал мне на ухо:       — Из-за этого иногда заигрывается в старшего брата. Но умнее-то всё равно я.       Одним ухом я слушал Аказу, а вторым — его маты, гремящие из динамиков телефона Зеницу.       Судя по тому, что в общий гомон ворвалось: «Аказа-семпай, оттрахай его», видео почти подходило к концу.       Музан покачал головой, и на его лице такое отвращение, будто перед его носом повертели тухлым куриным яйцом.       Он обратился к Доуме:       — Поясни мне, ходячее недоразумение, почему ты подумал, что орать похабщину на весь коридор будет хорошей идеей?!       Доума широко раскинул руки.       — Господин, да я бы никогда! На самом деле слово «трахать» я употребил в значении «ударить». Говорят же: «сейчас его по голове трахну»…       — И поэтому ты показывал неприличные жесты?       — Я другое имел в виду! Колечко из пальцев значит «окей», а палец, входящий в это колечко, значит, э-э… Не «окей».       Когда Музан начал отчитывать Доуму, я впервые увидел Аказу настолько счастливым.       В конечном итоге, спустя минут десять лекции о правилах поведения в школе меня, Тенгена, Зеницу, Хакуджи и даже Санеми отпустили, а вот Кайгаку, Доуму и Аказу Музан задержал. И в чём был смысл того, что мы сидели там полчаса, а сенсей не задал нам ни единого вопроса?       — А ты подумай своей пёстрой башкой. Это пренебрежение, — сказал Тенген, со скучающим видом жуя жвачку — до конца физики осталось всего-ничего, и он убедил меня просто подождать звонка, а не досиживать в кабинете несчастные пять минут, — хотя то, что он нас не любит, блестяще сыграло на руку. Музан, скорее всего, просто передаст всё Убуяшики-сэнсею, а тот будет решать, вызывать наших родителей в школу или нет.       — Надеюсь, моих не вызовут. Я-то ничего не делал!       — Я тоже ничего такого не делал! Подстрекательство не есть преступление… Тем более, Аказа родился с шилом глубоко в жопе — в девяносто девяти процентах потасовок он виноват сам.       Я не был согласен.       В то время Аказа казался мне вполне нормальным парнем, хоть и темпераментным. Тогда он ещё не доставал меня так сильно и не пробуждал никаких странных чувств, поэтому я без задней мысли заступился за него.       — Ну ты даёшь, — Тенген косо на меня посмотрел, когда я сказал, что мы не видели полной картины, и что Санеми тоже не эталон спокойствия, — что, променял братву на красивое личико? — шутливо ткнул меня в плечо он, дуя пузырь из жвачки.       — А? — я не понял, к чему это вообще было и пару секунд ждал, пока не лопнет пузырь, чтобы услышать:       — Хуй на.

***

      Третье ноября — день культуры.       Третье ноября — дата проведения школьного фестиваля.       Третье ноября — день, когда я действительно променял так называемую «братву» на красивое личико. Это день, когда я потерял покой и влюбился в демона, подмигнувшего мне с сияющей сцены под гул аплодисментов, пронзительный свист и восторг толпы.       В круглом свете прожектора он был воплощением прекрасного бесстыдства и тщеславия — я взирал на него из темноты зрительского зала, открыв рот и не зная, что мне делать: хлопать или сердиться.       Мне вспомнились те редкие случаи, когда противник сначала хитрым ударом выбивал тренировочный меч из моих рук, а потом наносил сокрушающий удар по голове — чтоб окончательно с небес на землю вернуть.       Но триумфальная ухмылка Аказы, адресованная никому иному, как мне — это не просто удар мечом по голове. Это молния, пронзившая моё тело безо всякой на то причины, появившаяся из ниоткуда и выжегшая всё, что я знал до этого раньше.       … Да, подростковый период — время, когда даже самые мелкие случаи превращаются в эпохальные события, преувеличенные незрелым сознанием в десятки раз. Проиграть тогда на конкурсе было не просто неприятно, — позор был сравним с позором ронина, не уберегшего жизнь своего сюзерена…       Ну ладно, подумаешь, что мы забыли об этом, когда купили себе такояки, данго, кастеллу и прочую фестивальную ерунду. Те две минуты стыда, в который мы сами себя погрузили, были сравнимы с муками пожизненного срама, и потом их отголоски отзывались в наших душах ещё неделями!.. Ну, одну неделю… Ладно, три дня.       Для себя я вынес, что в любимые занятия Аказы входят не только тренировки, просмотр спортивных шоу, трансляций с масштабных соревнований по спорту (можно подумать, это непростительное и невежественное обобщение, но я не шучу: если пролистать историю его просмотров на ютубе, то помимо видео в духе «правда ли что чем выше человек тем он сильнее» и «как увеличить рост», можно найти самые разные виды спорта, от матча подводного хоккея до марафона человека против лошади или шахбоксёрского поединка), но и особый вид развлечения: «заставь Кёджуро почувствовать себя одураченным»!       Стоит признать, в тот раз его игра достигла поистине величайшего размаха. Он обманул не только меня, но и целую половину школы.       Мы-то думали, сценку они поставили никакую, да и, проходя мимо кабинета, где всё это репетировалось, школьники постоянно слышали одни оскорбления: тот ушат помоев, который Музан выливал на актёров в сценке, и за закрытой дверью было жутко слышать, а вот что чувствовали те, кому это адресовалось? Страшно представить.       Все (девчонки, конечно, — бо́льшая часть парней завистливо говорила: «так ему и надо») окончательно перепугались, когда увидели на бледной скуле Доумы фиолетовый кровоподтёк. И как бы он ни отрицал вину Музана, по школе всё равно прокатился глупый слушок, что это сэнсей зарядил в Доуму чем-то во время очередной репетиции.       — Эх, Аказа-сэмпай, — как-то раз мечтательно сказал Доума с улыбкой ещё более вымученной, чем обычно, — в следующий раз, когда будем отрабатывать это действие, целься чуть повыше, чтобы попасть в висок, сломать клиновидную кость и точно убить меня.       Аказа, который обычно язвительно ответил бы: «с радостью», покачал головой.       — Нет… — На его лицо легла тень смутного страха. — Даже не думай о том, чтобы помереть и оставить меня один на один с ним!       Это было всего за пару дней до самого мероприятия. По подсчётам Шинобу, да и по здравому смыслу, синяк такой насыщенности не успел бы рассосаться.       В школе у Доумы было полно фанаток, но, увы, девчачья любовь так мимолётна! Появись в твоей внешности малейший изъян, заметный шрам на щеке, худощавость, которую под трендовыми мешковатыми вещами не замечали, усики, которые мама не разрешает сбривать, просто-напросто прыщи, которые появились от плотного прилегания шлема для единоборств к потному лицу, да хоть постригись, чтобы волосы в глаза не лезли — и вчерашние фанатки сегодня станут холоднее Урана.       Мы ожидали, что подобное произойдет с Доумой и зрительские симпатии он одним своим присутствием на сцене, сверкая огромным синяком на всей щеке, не возьмёт.       Признаюсь. Как-то мы недооценили человека, которого внесли в книгу рекордов Гиннеса за «редчайший вид частичной гетерохромии на радужках двух глаз», который с двенадцати лет заключает контракты с агенствами по продаже очков, и который как раз является амбассадором какой-то крупного производителя оправ.       Но! Не всё решает внешность!!! Главное не красота актёров (даже если у одного из них чудесные густые ресницы, изящные губы и не менее удивительный цвет глаз, вообще-то, даже лучше каких-то там радужных), но сюжет и посыл, и мы считали, что нашей постановке не будет равных!       И конечно, когда в день фестиваля Аказа пришёл ко мне с лицом белым как мел, попросил о помощи, положа руки на голую грудь, словно у него остановится сердце, если я не проявлю милосердие и не посодействовую соперникам, я не смог отказать.       — Почему именно я? — спросил я, когда мы проносились мимо классных комнат по заполненным школьным коридорам: толпа была такая плотная и разномастная, что на полуголого Аказу никто не обращал внимания. Сегодня такой день, в который можно увидеть инопланетянина и не удивиться – настолько все заняты фестивалем. — Учти, у меня нет совершенно никаких навыков рисования…       — Ага, поговори тут! — с широкой улыбкой расшумелся Аказа, едва поспевая за мной. — А вывеску такую вычурную у входа в школу не ты, что ли, писал?       — Конечно же я!       Плотная толпа то и дело норовила разлучить нас, моргнуть не успеешь — тут же потеряешься. И когда ответ последовал не сразу, я обернулся и увидел, что Аказа отстал.       Вывернувшись из потока людей, он схватил меня за рукав рубашки и как ни в чём не бывало продолжил:       — Ну вот и я о чем. К тому же, тут ума много не надо — ровные линии там-сям и готово. Ты же каллиграф!       Мы шли дальше, пытаясь найти кабинет, в котором бы никого не было.       — Я уже в средней школе бросил кружок каллиграфии, да и там не был самым…       И вдруг я заметил, что Аказа сжал мой рукав крепче.       — Хватит наговаривать на себя.       Сквозь хлопковую ткань рубашки я чувствовал тепло его пальцев, мимо проносились лица и люди, не обращавшие на нас внимания — я их тоже едва замечал. Мне показалось, весь мир — декорация, выстроенная вокруг этих золотых глаз, пронзающих меня до костей.       Я отвернулся.       Когда мы дошли до кабинета, в котором, по словам Аказы, уж точно никого не будет, я дёрнул дверь в сторону, рассчитывая, что открыто, но не тут-то было.       — Да не бойся, открыть можно, — Аказа подошёл к расположенной на подоконнике странной вазе с рисунком ветки, на которой цвела слива, перевернул и побил по дну так небрежно, что у меня аж сердце ёкнуло — ну куда так грубо?       Из вазы, чудом не разбившейся, со звоном выпал ключ.       — Никому не говори, что сэнсей хранит запасные ключи в этой вазе, — сказал Аказа, открывая замок, — будут проблемы, если кто-то зайдет в кабинет химии без спросу.       Я подумал, он насчёт того, что кто-то украдёт серную кислоту, опасную щёлочь или найдёт какой-то там глицерин, создаст бомбу и взорвёт всю школу.       Но он больше боялся, что сэнсей «башку оторвёт и засунет в ту дебильную вазу».       — Никому не говори, но однажды, когда он бросил в меня толстенный учебник, я увидел свет в конце туннеля.       Это ужаснуло меня. О выходках Музана я слышал не в первый раз, одна хуже другой.       — Разве так можно?       — Что? Увидеть свет в конце туннеля? — выгнул бровь Аказа.       Когда мы приступили к делу, он достал из кармана брюк телефон, чтобы показать мне, как именно я должен буду водить кисточкой по его телу. Впервые в жизни я видел, чтобы чей-то смартфон так медленно работал. Иногда Аказа шлёпал его рукой, будто так ускорял работу. Глядя на это, я совсем не удивлялся трещинам по всему экрану.       Вкратце, суть моего «заказа» была в том, чтобы расписать торс и лицо Аказы ровнехонькими симметричными линиями — и вправду, ничего сложного, если бы не парочка «но».       — М-м-х… — Аказа зажал рот рукой.       Во-первых, он оказался проблемным холстом, то и дело чувствительно реагируя на прикосновения кисточки: вздрагивая, невольно хихикая из-за щекотки и постоянно ёжась.       Зато, пока синей краской я сосредоточенно обводил линию его позвоночника, исписывал ровную широкую спину, как опытный мастер расписывает гжелем белую тарелку, Аказа отвлекал меня разговорами. Как я учусь, как мне живётся, чем люблю заниматься, почему бросил кружок каллиграфии и так, чисто из праздного любопытства — есть ли у меня девушка. А парень? Ха-ха, да ладно, Кёджуро, просто шутка. А братья-сёстры? О, младший брат? Эх, тебя тоже бесит, когда нельзя нормально музыку из-за него послушать или просто посидеть в тишине? Эм… В смысле вы не в одной комнате живёте? Он чё, в прихожке спит? В смысле у него своя комната и у тебя своя? А драться тогда как?       … Во-вторых, моё задание оказалось довольно объёмным и я не мог церемониться, стирать краску из-за вздрагиваний Аказы и каждый раз наносить её заново, иначе мы проторчали бы в том тоскливом кабинете один на один до самого вечера.       В-третьих, в какой-то момент, когда Аказа замолчал, исчерпав все темы, возникла проблема деликатного характера. Он держал спину очень ровно, и мой взгляд невольно, совершенно бессмысленно опускался на то, что было пониже неё.       — Кёджуро, — внезапно обратился он, а я мысленно уже забил тревогу: он поймал меня за гнусным делом, как мне теперь смотреть ему в глаза, что сказать, как оправдаться?       В это время Аказа, даже не повернувшись, задал простой и невинный вопрос:       — А твой класс что подготовил? На конкурс этот дурацкий.       — А-а… Э-э… — мне дали главную роль, но я, хоть убей, даже название не сразу вспомнил — Аказа застал меня врасплох. — А, про Момотаро! — наконец нашёлся я.       Его широкие плечи слегка поднялись и опустились.       — М-да, интересно, конечно. — Сказал он «ну и херня» тоном. — Я бы посмотрел, да только наш класс сразу после вашего выступает, придётся за кулисами стоять.       — М-м-м, — я торопливо окунул кисточку в краску.       Следующие три линии нужно было нанести на его талию.       Едва я провёл половину первой линии, он дёрнулся — синяя черта подпрыгнула, как диаграмма, демонстрирующая скачок пульса, и Аказа сразу же обернулся:       — Сорян…       Это добавило мне хлопот, но я понимал, что он не специально, поэтому увереннее обхватил кисточку и произнёс:       — Ничего! Бывает.       Я думал, после этого Аказа хотя бы постарается усидеть на месте, но он то и дело норовил вновь вздрогнуть и испортить мои труды — совершенно без задней мысли я резко положил руку на его талию и слегка сжал, поздно осознав, как двусмысленно это, должно быть, выглядит.       В жутком смущении я залепетал:       — Я… Прости, это…       — А-а? — спросил Аказа, зевая. Он положил локоть на спинку стула и подпёр щёку рукой. — Опять размазалось чё-то?       — Нет, — ответил я мгновенно, не зная, убрать ли мне ладонь с его талии или, раз он ничего не заметил, молча продолжать своё дело.       В моей руке Аказа был тёплым, крепким и одновременно нежным — кожа у него там была невероятно мягкая…       Вдруг я подумал о том, что немного людей имело право просто взять и схватить его за талию, пусть и под убедительным предлогом, — от этой мысли меня захлестнула очередная волна смущения.       Покончить бы с этим поскорее!       Я слегка приноровился, научился определять угол, с которого можно быстро и ровно провести линию от себя. Аказа начал дёргаться ещё больше, а рефлекторный смех уже даже не пытался сдержать, но я был непоколебим и вцепился в него невероятно крепко — у меня всегда была стальная хватка.       — Кёджуро! Кёджуро, да подожди ты! — Молил он, ухахатываясь. — Ты должен сбавить обороты, слышишь? Я не могу так!       Когда Аказа накрыл своими пальцами мою ладонь, я подумал, что мою кожу прошило электрическим импульсом.       — Чуть-чуть осталось! — Весь красный, я проводил по одному и тому же участку кожи несколько раз, чтобы сделать линию толще. — Соберись, нельзя настолько бояться щекотки!       Аказа расхохотался, пусть и вынужденно, а я в то же время задался вопросом, есть ли звук на свете приятнее этого.       Закончив, я попросил Аказу развернуться, и он, хоть и послушался, одарил меня грозным взглядом. Точнее, взгляд мог быть грозным, не скопись влага в уголках его глаз от смеха.       — Ну ты даёшь, Кёджуро! Да я чуть не задохнулся из-за тебя!       И со злобной ухмылкой Аказа попытался отомстить, вцепившись в мои рёбра. Но либо он совсем не умел щекотать, либо я просто не боялся щекотки — во всяком случае, не двигаясь, я стоял перед ним, даже демонстративно подняв руки, чтобы не мешать ему пытаться вызвать у меня какую-то реакцию.       — Ну ты и жопа, — поняв, что всё бесполезно, он смутился и убрал руки, — больше так никогда не делай.       — Извини!       Аказа теперь сидел ко мне лицом и мог внимательно, со сдержанным интересом смотреть, что я вытворял с его телом — от этого смущение нахлынуло на меня с двойной силой. Кисть едва заметно дрожала в моих пальцах.       Когда я начал вести линию посередине его груди, Аказа заулыбался и внезапно произнес:       — Что, классно выгляжу?       Я опешил на пару секунд, щёки начали полыхать — неужели заметил, как я засматриваюсь? Это настолько очевидно?       … Но даже если и да, что в этом такого? Мне же нужно хорошо выполнить работу, а без заглядываний никак…       — Я всегда хотел себе татуировки на всё тело, — продолжил Аказа, — а ты что об этом скажешь? Классно или нет?       Аказе шло, но затея была ужасной — его же не возьмут потом ни на какую работу.       Я улыбнулся ему:       — Нет, не классно! Набьёшь тату — все будут думать, что ты из тюрьмы выкатился!       — Э-э?! Кё, ну ты и консерва!       Я подумал, что глаза Аказы, такие красивые и широко раскрытые, похожи на чистое золото.       Через минут десять, когда осталось всего ничего, меня настигла невыразимая, тупая и томительная тоска, — облечь её в цельную мысль, добраться до её истоков означало, что я здесь и сейчас разорвусь от противоречий. Я ясно понимал, это чувство — не то, что я должен был испытывать.       — Только лицо докрасить осталось, — ровно сказал Аказа, с нетерпением глянув на настенные часы над школьной доской.       Две-три минуты, пара мазков кисти, и мне надо будет унестись из этого мира уединения в галдящую фестивальную суету. Мои желания были в высшей степени дерзки и неосуществимы — я хотел остаться с ним подольше, прикасаться к нему, чувствовать его дрожь и слушать его низкий смех ещё вечность, чтобы это никогда, никогда не прекращалось.       Аказа обратил на меня чистый, искренне обеспокоенный взгляд. Знал бы он, какие мысли роются у меня в голове, что происходит у меня в сердце — никогда бы не посмотрел на меня так снова.       — Кёджуро, у тебя пальцы дрожат.       Воспоминания закружились у меня перед глазами, выставленные в совсем ином свете: я вспомнил, как впервые заглядывался на его ресницы, восхищался цветом глаз, как мой взгляд цеплялся за его черноволосый затылок каждый раз, когда он куда-то шёл, но если мне случалось завидеть подле него девушку с аккуратно собранными волосами, я мгновенно терял интерес — рядом Коюки, значит, это Хакуджи.       — Ничего, — я отвернулся от него, дабы промыть кисточку в стакане, — не обращай внимания, рука затекла чуть-чуть.       — Кёджуро, я и так времени твоего отнял. Ты волнуешься по поводу выступления, да?       Выступление — последнее, о чём я думал в тот момент.       — Я буду подбадривать тебя из-за кулис, если что.       Когда я подумал о том, что Аказа будет подглядывать за мной, я начал волноваться ещё больше и нервно усмехнулся.       — Спасибо!       Резким движением я обмакнул ворс кисточки в синюю краску.       Когда я повернулся, в улыбке Аказы присутствовало нечто, похожее на нежность, и леденящий страх пронзил мою душу тонкой иглой — что, если он меня разгадал?       Аказа закрыл глаза, я положил руку на его щёку, чтобы было удобнее чертить. Действительность начала казаться мне чудесным сном.       Я помню свою размытую тень, падавшую на его лицо сверху.       Я помню мягкость его щеки.       Я помню, как его ресницы едва заметно подрагивали, когда я рисовал полосы.       Впервые во мне родился такой неистовый порыв прижаться ртом к губам другого человека, — во мне проснулась глупая радость, что я влюбился, влюбился по-настоящему, но её задавила неподъёмная тяжесть омерзения.       Мне вспомнились все нелестные, ядовитые и желчные высказывания, которыми плевался мой отец, стоило разговору зайти об однополой любви, но одновременно с зычным голосом отца, проклинающего грязных, психически нездоровых извращенцев, готовых променять женщину на мужчину, моё сознание воспроизводило образ — я беру лицо Аказы в свои руки, целую эти чудесные губы, закрытые веки, щёки, размазываю краску по нашим лицам, ловлю губами его вдох, слышу, как он шепчет:       — Кёджуро… Кёджуро…       Музыка для моих ушей…       — Кёджуро, ты всё? — Аказа открыл глаза.       Я отпрянул от него.       — Да, да, да… Ух, столько времени прошло! — Во мгновение ока я оказался у двери; чем больше я отдалялся от Аказы, тем слабее действовали на меня его чары, словно из помещения, в котором распылили ядовитый газ, я выбрался на свежий воздух. — Мне тоже пора готовиться, я пойду, удачи на выступлении, ничего не надевай, пока не засохнет, до встречи!       — Ты… — Аказа уставился на меня в замешательстве. — С тобой точно всё в поря..?       — В ПОЛНОМ!!! — Я задвинул дверь, она стукнулась о косяк, и от силы, которую я приложил, вновь приоткрылась, а затем вовсе раздвинулась — Аказа подскочил с места так же быстро, как и я.       — Кё-ё-ё! Спасибо тебе!       Я обернулся, и в ярком солнечном свете он показался мне мимолётным видением.       Завернул за угол — его уже нет.