Третье ноября

      К концу ноября погода неумолимо испортилась: небо заволокли облака, время от времени шли лёгкие, но от того не менее неприятные дожди, по утрам образовывался лёгкий туман и поглощал дальние дома, оставляя лишь их зловещий тёмный силуэт. В школе воцарилась тревожная атмосфера, каким-то образом обошедшая девочек стороной: на нервах были только мальчики, и хоть хиленькие задроты изводились пуще прочих, все, от мала до велика, при взгляде на окно в школьный двор, посеревший и облысевший — листва потихоньку начинала падать — с тревогой шептали:       — Холодает…       Это слово наводило на людей мандраж, великий ужас и безысходную тоску, но тем не менее все любили произносить его и разные вариации:       — Холодно на улице становится…       — Дождь опять пошёл…       — Господи, почему лето не двенадцать месяцев в году?       Я отчаянно хотел разобраться, в чём дело, допрашивал дрожащих параллелек, вылавливал мальчиков всех возрастных категорий: первогодок, второгодок и третьегодок, но единственным ответом, который я получал, обычно был палец, поднятый в потолок.       — Они.       В царящей каждый день гнетущей атмосфере я ощущал себя единственным здравомыслящим человеком. Даже Тенген, который казался устойчивым к этой стадной тревоге, не дал мне внятного ответа на вопрос, что происходит:       — Происходит то же, что и в прошлом году.       И в день, когда всё-таки произошло, на улице после ночного дождя образовался тонкий слой льда на лужицах.       Я тогда был на лестничной клетке, хотел спуститься на первый этаж в школьный буфет, как внимание всех привлёк грохот от резко открывшейся двери. Затем крик незнакомого мне голоса громоподобно пронёсся по лестнице, исходя из третьего этажа:       — СПАСАЙСЯ КТО МОЖЕТ!       Одномоментно, будто все этого ждали, раздалось бесчисленное количество пораженных оханий, панических перешёптываний: «уже, так быстро?», «только не опять», «о нет!».       Тенген рядом со мной бормотнул:       — Началось.       Шелестящий от тихих переговоров воздух, режуще зазвеневший тревогой, наконец оглушительно вспороло:       — ИДУТ! ОНИ ИДУТ! «ВЕРХНЯЯ ТРОЙКА»!       Паника захватила лестничную клетку, и все ученики, до этого замершие в ужасе перед услышанными криками, моментально потеряли голову — все без исключения.       — Аказа спустился!       — Прячьте карманные!       — Дайте пройти!       — Не толкайся!       — Они же не отбирают деньги у девушек?!       Школьники бездумно разбегались кто куда, толпами вваливались в узкие дверные проёмы, создавали толкучку, орали, в потоке напуганных людей запульсировал стадный инстинкт, и в результате меня с Тенгеном унесло обратно в коридор второго этажа. Когда я обернулся, на лестничной клетке не было совершенно никого.       — Да не парься, — Тенген с уж слишком, почти что натужно-спокойным выражением лица сидел и крутил в руках один из своих многочисленных фломастеров, набор которых он почему-то постоянно таскал с собой в школу.       — Когда приходит зима, дует сильный ветер или льётся дождь, вот этим, — кончиком фломастера он указал в потолок, словно мы говорили о высших силах или о людях, ушедших на небеса, — морозить жопы на ледяной крыше становится совсем не с руки. Вот они и снисходят к нам, простым смертным.       — Получается, они просто перестают сидеть на крыше во время перемен? — Спросил я.       — Получается, да.       Из меня вырвался сконфуженный смешок.       — И почему все делают из этого такое большое событие?       — Да вообще без понятия, брат… — Сказал Узуй, зубами снял колпачок с фломастера и, выплюнув его едва ли не на мою руку, которую я по неосторожности положил на его парту, сосредоточенно принялся преображать белый лист. Делать нечего, из-за шумихи мы так никуда и не пошли, а до конца перемены оставалось еще целых пятнадцать минут, и я без задней мысли попросил:       — Нарисуй-ка меня!       За пять секунд, на самом краешке листа Тенген быстро прочертил два идеально ровных круга и вытянутый овал, вырастающий из них.       — Вот ты.       Я даже не до конца понял, что это. Вроде гриб какой-то, вроде нос собаки — я же видел перевёрнутую версию рисунка, потому что сидел прямо напротив Тенгена.       Ну… Красота — вещь субъективная. Я просто мог сказать, что это далеко не лучшая работа Тенгена.       — Спасибо, красиво!       Сначала Тенген посмеялся, потом, слегка насупившись, словно ему стало за что-то стыдно, помотал головой.       — Ладно, нет, это вовсе не ты.       Прежде чем я успел возразить, он жирной линией перечеркнул собственное творение и перевёл тему:       — Вот эта суета сёдняшняя меня на одну картинку натолкнула, но нужно мнение независимого эксперта. Буду рисовать по памяти, ты поправляй — фоток у меня их нет и искать не буду, много чести.       — Хорошо!       Чуть подумав, он отложил фломастер и, достав карандаш, уверенными линиями стал рисовать некие фигуры, мне поначалу непонятные. Неглубокая складочка пролегла меж его бровей; я, в свою очередь, был заворожен этими волшебными метаморфозами — то, как тяга к искусству была способна превратить его из расхлябанного и взбалмошного здоровяка в сконцентрированного, точного и вышколенного, не побоюсь этого слова — художника, заставило меня благоговеть до самых пят.       Вот, кто горел своим делом!       — Молодец! У тебя получится! Да! Давай! Класс! Невероятно! Супе…       — Тихо ты! — Тенген рявкнул, обрубив аккомпанемент моих восхищённых подбадриваний, и мне ничего не оставалось, кроме как наблюдать за его работой с широкой улыбкой.       Через несколько минут в линиях начало угадываться три человека. Двое были примерно одинакового роста, а один — либо дальше в перспективе, либо меньше их всех на голову.       — Что это? — Спросил я.       — «Большая тройка», — ответил Тенген.       Я был в недоумении:       — Так как я буду тебя исправлять? Я же не какой-то особенный знаток Сталина, Черчилля и Рузвельта.       — О, ты помнишь содержание «большой тройки»? — Спросил Тенген, не отрываясь от рисования, и затем сказал следующую фразу, оставившую меня огорошенным:       — Я почему-то думал, там ещё Гитлер есть.       Наконец он приступил к лицам, и тогда я стал понимать: он рисует карикатурку.       Мичикацу-семпай в деловом костюме, на лице — как всегда чопорное и высокомерное выражение. Под носом — сталинские усы.       — Очень удобно, что у него есть брат-близнец, — Тенген проводил линии, изображающие длиннющие волосы Мичикацу, — по сути, я могу нарисовать его, даже тесно не общаясь, ведь у нас Йориичи в классе.       Я сказал:       — Я думал, мне одному казалось, что Йориичи похож на Джугашвили.       Тенген нахмурился:       — На Джуга-чё?       Давать критику по поводу лица Мичикацу-семпая мне и вправду не пришлось — выглядело очень похоже.       — Почему ты называешь его «семпаем»? Вы ж одногодки, — Произнёс Узуй, начав оформлять второго человека.       Я ответил:       — Он по кэндо юданся, а я сёданся. Когда у него будет третий дан, мне вообще придётся его сенсеем звать.       — Херасе, эти правила и вне додзё кэндо действуют?       — Не прям, но для Мичикацу-семпая — да. Он очень строгий и не упустит шанса меня пожурить, ха-ха!       Тенген фыркнул.       — Как по мне, он просто высокомерный.       Я чуть повысил голос от несправедливости:       — Не говори так! Ты бы видел его фехтование, услада для глаз! Техника, сила удара, скорость — на высшем уровне! И…       — Господи, понял я, не ори на меня.       — Я не орал!       — Да ты прям щас орёшь!       — Нет, не ору!       Шинобу, делавшая домашнее задание, сладким голоском попросила:       — Мальчики, тише, пожалуйста.       Мы извинились и поймали тишину.       Насчёт Доумы мне снова не пришлось вносить поправок — вышло похоже, да и я не горел желанием досконально воспроизводить его облик в своей памяти. Этот его хриплый шёпот мне прямо в ухо, пока мы находились в кабинете Кибуцуджи-сенсея, по сей день вызывал неприятные мурашки.       — Бровищи у Доумы жирные, конечно, — ляпнул Тенген.       — Да не такие уж… — Неуверенно пробормотал я, но он меня как не слышал:       — Доума же вроде модель, фоткается везде постоянно, а брови на половину лица. Ну в чём проблема просто взять и общипать?       — Вообще-то это дело каждого, может ему так нравится…       Подняв на меня взгляд, Тенген посмотрел явно чуть выше моих глаз и хохотнул.       — Ладно, Кёджуро, проехали.       Наконец, когда он приступил к третьему, самому низкому, я перестал улыбаться.       Мою память озарило лицо Аказы: спокойное, с закрытыми глазами и чуть приоткрытыми губами, в безмолвной тоске взывающими к моим собственным; Аказа, под чьим манящим взглядом моё самообладание рушится подобно карточному домику; Аказа, улыбающийся мне — воплощение сладострастного соблазна.       — Нет, у него не такие ярко выраженные скулы.       — Нет, у него не такие пухлые щёки.       — Нет, ресницы чуть длиннее.       — Нос чуть круглее.       — Мочки чуть пухлее.       — Губы тонкие, но аккуратные.       — Вот теперь идеально.       Результат оказался выше всяких похвал: Тенген изобразил Аказу так, как я его видел.       Величественным, порочно-красивым и, кажется, созданным, только чтобы поселить бурю в моей душе.       Я не мог описать словами, какие эмоции вызывал у меня этот рисунок, а только восхищённо пялился.       — Не, всё-таки не то. Каким-то уж слишком красивым этот засранец вышел.       Тенген вырвал лист из тетради, смял и ловким броском выкинул в мусорное ведро на другом конце класса — бумажка не попала, а лишь упала рядом.       Я почувствовал, словно вместе с этим листом Тенген вырвал моё сердце из груди. Больших усилий стоило мне подавить крик боли.       — Кх-х…       Тенген встрепенулся, выйдя из состояния своего художественного транса:       — Э, Кёджуро, что с тобой? Может, тебя в медпункт?       Когда уроки закончились, я собирался медленнее всех и, дождавшись, чтобы все вышли, подошёл к той заветной бумажке, которую никто не удосужился поднять и докинуть в мусорку. На моё счастье.       Взяв в руки, развернув и пригладив листок, я без зазрения совести порвал его, неровно отделив Аказу от его приятелей, что были набросаны карандашом слишком уж легко и лениво.       Может, это бессердечно, но мне нужен был только Аказа, а его друзьям я помог добраться до мусорного ведра, предварительно снова смяв. Ничего личного…       Дома я попросил у отца какую-то тяжёлую, ненужную и огромную книгу, очевидно, слишком красивую, чтобы её читали.       Сложно написанная на древнеяпонском, она была из разряда «бесполезных презентов для состоятельных людей». В эту категорию также входили пресс-папье, нефункциональные и уменьшенные копии огнестрельного оружия, разные статуэтки и, наконец, перьевые люксовые ручки, стоящие на рабочем столе чисто для красоты, — даже моя мать, каллиграфистка, не очень их жаловала: для обычного письма она предпочитала шариковые, а для непосредственно каллиграфии — кисть, которую нужно опускать в специальный пузырёк с чернилами.       Моему отцу подобные подарки и подавно не сдались — бутылке качественного виски он обрадуется больше, чем какому-то декоративному набору шахмат за сорок тысяч йен.       В общем, с этой книгой, под тяжестью которой мне предстояло пригладить рисунок, я поплёлся в нашу пустующую столовую — подкрепиться и полистать её заодно, чисто из интереса к старому японскому.       Я только отвернулся, чтобы заварить себе чай, как услышал:       — Ты отлично рисуешь.       Кровь отхлынула у меня от лица. Медленно и аккуратно обернувшись, словно под дулом пистолета, я увидел маму, рассматривающую тот рисунок, который мне взбрело в голову целенаправленно потащить домой.       От иррационального волнения я едва ли не лишился голоса, нелепейшие догадки захватывали моё сознание одна за другой.       В детстве, да и сейчас чуть-чуть — я искренне считал, что скрыть правду от мамы попросту невозможно, её бесстрастные глаза всегда зрили в корень, а острый ум подмечал малейшие детали. Если бы не страсть к каллиграфии, ей бы цены не было в каком-нибудь детективном бюро, настолько точный и безошибочный вердикт она могла вынести, только взглянув на меня, поднапрягшегося.       — Выглядит знакомым. Из твоей школы мальчик?       Я собрал волю в кулак и натянул пустую улыбку, пока внутри меня параноидальные мысли подъедали рассудок по краям, намереваясь добраться до сердцевины. В голове зажглась картинка: мама своим проницательным умом во что бы то ни стало достигнет станции «причина», ведь я своей глупой оплошностью проложил рельсы «следствие», а если уже один раз подкинул зацепку, то подкину и во второй, и в третий.       — Кажется, Сояма его зовут?       — А-ха-ха, на самом деле это вовсе не я рисовал! — Мой голос эхом отразился от стен — столовая у нас была действительно огромная, предназначенная не только для семейных трапез, но и для званых ужинов, раутов и прочих подобных мероприятий.       — У моего друга настоящий художественный талант, — я снова отвернулся к мраморной столешнице. — тебе налить чай, матушка?       — Да, спасибо, — она отодвинула стул, проскрежетавший ножками по кафелю и со вздохом села, так не выпустив из рук рисунок моего Аказы, — сколько ему?       — Другу?       — Нет, Сояме.       Я достал новый стакан, положил его на столешницу.       — Ему как и мне.       — А сколько тебе?       Моя рука остановилась, так и не дотянувшись до кюсу. Я обернулся, обиженный до глубины души и пролепетал, как ребёнок, который решил, что мама больше его не любит:       — Ты не помнишь, сколько?       — Я пошутила, — она улыбнулась, гора упала с моих плеч, — бывает же внешность обманчива, скажи? На вид такой милый мальчик, а по слухам — чертёнок.       — Откуда ты знаешь? — Притворно-беззаботно спросил я, принявшись наливать чай из кюсу, и она сказала слова, заставившие кровь в моих жилах застыть:       — Я всё знаю.       Несколько бледно-зелёных капель пролилось на столешницу, прежде, чем мать продолжила:       — Его легко запомнить, один раз даже мелькал по телевизору в утренних новостях о спорте. Экал-мэкал так смешно, явно не любит камеры.       Я попытался представить Аказу, зажимающегося перед объективами. У меня не получилось.       — На самом деле никакой он не чертёнок. Глубоко внутри Аказа хороший. — Я поставил перед ней стакан чая, сияя от счастья — скоро моя медленная пытка закончится.       — Можно, пожалуйста? — Наконец, я потянулся за листочком, на котором было изображение человека, вабящего мой разум в сферу запретного. Запретного, но такого нового, любопытного и обольстительного.       — Конечно, — она отдала бумагу мне. Я быстро зажал книгу под мышкой и засобирался на выход, впервые в жизни сказав:       — Я не голоден. Пойду, наверное.       В пасмурный школьный день, когда паника, вроде как, улеглась, но «верхняя тройка» всё ещё была у всех на устах, я на всякий случай провожал в класс двух первогодок: Танджиро Камадо и мальчика-кабана.       — Такой ученический произвол — это недопустимо, я уверен, рано или поздно учителя поставят их на место, — хмурясь, сказал Танджиро, когда мы подходили к повороту коридора. У кабана был несколько другой подход к ситуации:       — Да попадись мне этот Пердаза! Я…       В этот момент из моего затылка по плечам, рукам и челюсти расползлись сонмы мурашек: за поворотом я услышал тихое шорканье, которое могло принадлежать только одному человеку. Который носит, например, шлёпанцы вместо увабаки.       Я едва успел отреагировать:       — БЕРЕГИСЬ!       Схватив первогодок за шивороты, я небрежно отпихнул их в сторону и не прогадал: сильная, покрытая венами рука возникла из-за угла и снесла бы Танджиро голову, не откинь его я.       — Ну попался я тебе, кабан, и что такого ты сделаешь? Обосрёшься и убежишь?       Я услышал этот голос, и сердце подскочило у меня в груди.       Вживую Аказа ещё прекраснее, чем на картинке, — вот он, вальяжно выходит к нам, как раз в этот момент из-за облаков выглядывает солнце, ослепительные лучи сияют на этой белоснежной коже и отбрасывают от ресниц длинную колючую тень на округлую щёку — мне почудилось, что я повстречал ангела, хоть и под определение демона Аказа явно подходил больше.       Но не надо думать, будто одной только красоты достаточно, чтобы покорить моё сердце. При виде меня Аказа умел радоваться так, как не радовался никто другой; что-то такое в его глазах загоралось, не поддающееся словесному описанию, однако от того не менее обольстительное.       — Кёджуро! Как давно мы не…       — Почему ты нападаешь на тех, кто младше и слабее? — Сразу спросил я, сурово нахмурившись. Аказа опешил — уголки его губ медленно опустились, а на лице появилось какое-то искренне недоумевающее выражение, смешанное с почти детской обидой — с такой же физиономией на меня давным-давно смотрел Сенджуро, когда я ставил коробки с печеньем на холодильник или высокие полки, и в его голове наверняка появлялась мысль: «За что ты так со мной?».       Впрочем, Аказа быстро принял неприступный и равнодушный вид, уперев руку в бок.       — Какая разница, старше или младше? Думаешь, третьегодки отпор дать могут? Хуй там плавал, они вообще…       — Что у тебя за речь! — Возмутился я. Слышать такую лексику во время драки — одно, а во время обычного разговора, тем более, рядом с первогодками — совсем другое.       Аказа ехидно улыбнулся и с наслаждением зачитал мне матерную скороговорку.       — Аказа! — Вконец ужаснулся я.       Рядом раздался смех.       — Семпай, ах ты шалунишка.       Как объяснить то, что Доума, который из-за своего высокого роста постоянно бился лбом о таблички и дверные проёмы, ускользнул от моего внимания, я не знаю. Во всяком случае, он уже стоял за моей спиной, вытянув руку с маской кабана вверх, дабы один из первогодок до неё не дотянулся.       — Не достанешь, не достанешь! Ой, чуть не уронил!       — Отдай сюда, говно! — Первогодка был вне себя от ярости.       — Отдать тебе говно? Зачем ты так говоришь, если это на голове носишь?       — Оставь мальчика в покое! — Прикрикнул я. Ещё паршивее ситуация может стать, только если сюда подтянется Мичикацу-семпай.       Доума надул губы.       — А-а? Но разве это допустимый внешний вид? Я думал, вы, самоуправленцы, следите за формой… Вообще, по-хорошему, эту маску стоит отдать в учительскую. Семпай, я прав? — Он обратился к Аказе, у которого, на моё удивление, заиграли желваки.       А вот на лице Доумы расцвела невинная улыбка, от вида которой моя кровь почему-то вскипела.       — Всю работу за тебя делаем, Кёджуро-кун, а ты ещё возмущаешься! Слава богу, я вовремя ушёл из вашего сомнительного самоуправления.       Не «ушёл», а «был выгнан», так как, получив нашу красную нарукавную повязку, словно слетел с катушек: вертикально приложив два пальца между носом и губой, он останавливал бегающих учеников пугающими криками на немецком. Последней каплей было «Хайль Гитлер», прогремевшее возле учительской, а жалобную отговорку «яжепошутил» не приняли, вот он и бесится.       Аказа мгновенно похолодел:       — В жопу себе эту маску отдай. Я в учительскую ни ногой — это всё равно, что идти на сканер в аэропорту, пока у тебя в кармашке кокаина на десять лет.       — Ну семпа-а-ай, мог бы подыграть! Тебе что, каждый раз подмигивать надо?       — Откуда я знаю, что в твоей тупой башке!       Воспользовавшись шансом, я сказал Танджиро:       — Бери своего друга и беги в класс.       — Куда-куда бежать? — Аказа в одно мгновение приблизился ко мне вплотную; я закрыл первогодку за своей спиной.       — Ты уж прости, Кёджуро, но так дела не делаются. — С кровожадной ухмылкой Аказа обошел меня и потянул руку к Танджиро. — Я с ними потолкую, нравится это тебе или…       Мне было больно это делать, но я вцепился в его запястье мёртвой хваткой.       Аказа прошил меня взглядом, заставшим задрожать всё моё нутро. Тот, кто предположит, что это от страха, будет чертовски наивен.       — Отпусти меня. — Сказал он.       — Ты их пальцем не тронешь, пока я тут.       Аказа кинул быстрый взгляд мне за правое плечо, где предположительно находились Доума и мальчик-кабан. Краем уха я слышал, как Доума спрашивал про какую-то женщину Котоху.       Убедившись, что им до нас нет дела, Аказа медленно потянул ко мне вторую руку (от которой я поначалу пытался увернуться), схватил меня за затылок, заставил слегка наклониться к нему и выпалил неожиданное признание:       — Кёджуро, ты мне нравишься больше всех…       Шёпотом он опалил моё ухо и перерезал провод, соединявший меня с реальностью.       На какие-то несколько секунд, растянувшихся в тягучую вечность, моё сознание превратилось в бездонный колодец, годный лишь на то, чтобы вновь и вновь гулким эхом воспроизводить эти слова.       «Кёджуро, ты мне нравишься».       «Кёджуро, ты мне нравишься».       «Кёджуро, ты мне нравишься больше всех»!       — … Из этого дурацкого самоуправления. Я не хочу с тобой драться, но если вынудишь, не надо потом обижаться. И уж тем более плакать — а поплакать захочется, мама не горюй.       Я чувствовал себя как кусочек стекла, выброшенный с вершины телебашни «Tokyo Sky Tree», некоторое время стремительно пролетевший вниз и по окончанию свободного падения разбившийся вдребезги.       Какой дурак! Боже, да даже если я и нравлюсь ему, что с того? У меня ведь нет никакого желания становиться содомитом!       Волны гнева взвились во мне даже яростнее необходимого.       — Думаешь, я позволю вам и дальше тут расхаживать, запугивая полшколы?       Аказа отпустил мой затылок, своим восхитительно-безразличным лицом не выказав ни капли разочарования.       Всё завертелось с умопомрачительной скоростью: я подумал, Аказа не оставит попыток вывернуться, но он, давно поняв, что из моей хватки это не представляется возможным, с кряхтением попытался лягнуть Танджиро за моей спиной.       Мне пришлось впечатать Аказу в стену.       Откуда-то с правой стороны раздалось восторженное двоегласие, на моё удивление, сотканное из мелодичного голоса Доумы и из грубого — Иноске:       — Наконец-то драка! Пучеглазый, покажи этому пидору, где раки зимуют!       — Следи за языком! — Упрекнул я. Аказа воспользовался моментом, выкрутил собственное запястье в сторону моего большого пальца и со стоном облегчения высвободился.       — Аказа-семпай, я в тебя верю! Долой самоуправление! Свергнем диктатуру! — Скандировал Доума.       Я тем временем едва успел убрать голову от летящего в моё лицо кулака, но на этом нападение не закончилось: Аказа засыпал меня ударами до того быстрыми, что рукава рубашки на нём хлопали.       — А у тебя неплохая реакция, — сладко пропел он, замахиваясь на меня в очередной раз. Под гнётом я едва успевал уворачиваться и блокировать, а уж о том, чтобы самому начать бить, не было и речи.       Наконец, когда он приготовился к пинку, я понял, что это брешь в комбинации: мне оставалось отбить или схватить его ногу, сбить равновесие и напасть самому, метил-то он мне в корпус…       По коридору прокатились охания.       — Кёджуро-семпай!       — Пучеглазый!       — Так держать, Аказа.       В левом ухе, куда Аказа попал своей ногой, громыхнуло, а мои глаза на пару мгновений ослепила яркая вспышка. Что-то невесомо проехалось от моего затылка по спине вниз и шмякнулось на пол.       — Открылся! — Кровожадно выпалил Аказа, уже без шлёпанца — видимо, во время удара не удержал тонкий резиновый лоскут меж пальцев ног.       Я в жизни не видел, чтобы колено человека изгибалось так пластично — это была обманка, поистине гениальная в своей подлости.       Дезориентированный, я мазнул рукой наугад и случайно попал кулаком Аказе в щёку со всего размаху. Вместе с тем, как моя костяшка глухо стукнулась о его скулу, я спохватился:       — Аказа, тебе не больно?       В ответ он приложил меня рукой так сильно, что предыдущий удар показался цветочками.       — Прекрасно! — В восторге залепетал Аказа. — Аж звёзды перед глазами!       В нашем бою доминировал Аказа — я не представлял, как он может совсем нешуточно бить другого живого человека без зазрения совести и внутреннего содрогания; в поединке с ним я лишь увиливал, сдерживался и, если не считать ту случайную затрещину, не мог нормально ответить.       Моей целью было просто не дать Аказе добраться до младших, а бить его я не имел никакого желания.       Но от внимания Аказы это как раз-таки не скрылось:       — Чего ты уклоняешься, бестолочь? Атакуй!       — Не буду!       Пока я изворачивался изо всех сил, чтобы не получить в лицо, Иноске сказал:       — Во дурак…       Доума сказал:       — Знаете, я с первого взгляда заподозрил, что у него какая-то форма аутизма.       Танджиро сказал:       — Не надо так говорить!       И я не уследил, как Аказа попал прямым ударом мне в глаз. Разговоры доносились до моего слуха, словно они звучали в другой комнате:       — Мальчик, ты считаешь, аутизм — это плохо? Вообще-то больные этим такие же люди, как и мы…       — Кёджуро-семпай! — Спохватился Танджиро.       Аказа, такой радостный и буйный до, вдруг перетерпел кардинальные изменения — он отпрянул от меня, принял серьёзный, с оттенком лёгкого разочарования из-за того, что веселье закончилось так быстро, вид.       — Кёджуро, давай ещё.       Я дышал с хрипом.       — Ты не показал мне всего себя.       Пот стекал у меня под рубашкой. Аказа тяжело вздохнул и громко произнес:       — Доума, ну чё ты смотришь стоишь? Отведи Кё в медпункт! А я со шпаной разберусь.       — Ну ладно, семпай, щас…       Я сделал стремительный выпад вперёд и вцепился в Аказу.       — Кёджуро! — Выдохнул он восторженно. Затем закряхтел: — Раздавишь… Отцепись!       От того, как сильно я обхватил Аказу, у него захрустело несколько косточек.       Доума с круглыми глазами и неподдельной тревогой в голосе сказал:       — Семпай, кончай с этим! Мне кажется, я слышу шаги Кибуцуджи-сенсея.       Аказа отчаянно затрепетал в моих руках. Меня беспокоило только то, считалось ли это за объятие.       — Дай выйти, Кёджуро! Отстань, отстань от меня!       — Я тебя ни за что не отпущу!       Доума небрежно кинул маску в руки Иноске и уже готовился к побегу.       — Я слышу теке-теке! Это точно сенсей, Аказа!       Когда я понял, что победа близка и шаги учителя раздавались совсем рядом, между моих рёбер разверзлась непередаваемая боль: стальной спазм скрутил грудную клетку, я потерял возможность дышать.       Аказа ударил меня аккурат в солнечное сплетение.       И я разжал хватку.       Аказа похож на стеснительного детсадовца, который ну уж очень хочет взять конфетку со стола, только вот родители объяснили, что просить напрямую — это иногда нагло. Вот он и пытается неловкими и очаровательно-толстыми намёками добиться своего.       Как бы невзначай Аказа прошёл мимо моего шкафчика гэтабако раз шесть.       Как бы невзначай он поймал мой взгляд раза четыре.       На улице накрапывало. Некоторые ученики бежали под дождём, прикрыв головы школьными сумками, а некоторые, более предусмотрительные — брали свои зонты со стойки.       Я из числа вторых — утром мама меня предупредила, что по прогнозу дождь.       Наконец, когда я уже переобулся, Аказа подошёл.       — Кёджуро, я дурак. — Сказал он.       — Я это уже понял! — Сказал я, и голос мой слегка сипел. Утром я проснулся с больным горлом, но какой-то лимонный леденец с лекарством исправил ситуацию.       Так или иначе, меня до сих пор поражало, с какой мелочи Аказа взъелся на первогодок. Этому нет оправдания, я никогда его не прощу! Сильные должны защищать слабых!       Крепче стиснув лямку сумки, я демонстративно не удостоил его взглядом.       — Нам с тобой говорить не о чем, Аказа! Иди уже домой, мне нужно зайти в додзё сегодня!       Я думал, он фыркнет, спесиво скажет что-то обидное в ответ и гордо уйдет.       Как же горько я ошибался.       Аказа молча, с поникшими плечами поплёлся к своему гэтабако, который был вне поля моего зрения из-за других шкафчиков.       Даже Санеми в начале учебного года было удержать легче, чем мою мечущуюся в груди душу.       Я сжал челюсти.       Ну и пускай идёт этот Аказа! Сам же виноват, чего теперь дуться на меня, как пятилетка?       Копошась в своём шкафчике чисто для вида, я слушал, как Аказа переобувался, скрипел дверцей шкафчика, шуршал курткой.       Боковым зрением я видел, как он открыл тяжёлую дверь главного входа и в капюшоне вышел на улицу в дождь.       Один.       А где же его прихвостни?       — Господи, ну наконец-то у тебя уроки закончились, — чей-то голос скрипел, как петли несмазанной дверцы, резонируя во всём помещении — его настолько неприятно слышать, что невольно обращаешь всё своё внимание.       Обернувшись, я узнал брата и сестру Шабане.       — Они-чан, я же не виновата, что вас пораньше отпустили. Ты долго ждал? — Спросила сестра, подняв на брата горящие глаза. — Пойдем сегодня на Сибуя?       — Ну где-то час ждал уж точно… Что-то я сегодня устал куда-то идти, да и дождь ещё.       — Гю, пожа-а-алуйста!       Смех делает его голос несколько приятнее и уже не таким жутким. Мама права — внешность бывает обманчива.       — Ладно, посмотрим.       Гю.       Гютаро Шабане.       Одноклассник Аказы.       «Час ждал уж точно».       Капли дождя хлестали меня по лицу, пока я бежал сломя голову. Прохладный и влажный воздух раздирал моё горячее горло, словно ледяной наждак.       Волосы мокрые, потемневшие от влаги — капюшон давно сбился. С кончиков капает.       По мокрому асфальту, шлёпая по лужам, я нёсся мимо зелёных деревьев, серых зданий, моя цель — одиноко дрейфующий в потоке чужих спин человек.       Зонт, который я во время бега зажимал под мышкой, раскрылся над головой Аказы.       Тканевый купол принял удар немилосредной стихии на себя — капли забарабанили по эпонжу над нашими головами.       — Что за!       Аказа вздрогнул и резко на меня обернулся.       С носа у меня тоже капала вода, пока я стоял, в скользких руках держа над Аказой зонт.       — Кёджуро…       Его взгляд обладал гипнотическим эффектом.       Никакого шума дождя я уже не слышал. Только сердце оглушительным набатом билось в моих ушах и мурашки охватывали, как при ознобе.       Иначе быть не могло. Я осторожно положил руку Аказе на затылок.       Он уже знал, что у меня на уме и одарил меня победоносной улыбкой, прямо как в тот день, со сцены в актовом зале. Только сейчас в этой улыбке я мог различить нежность.       Словно набираясь смелости перед прыжком в воду, я сделал глубокий вдох, и, ничего не стесняясь, посреди оживленной улицы впился в его губы поцелуем.       Люди озирались на нас, неодобрительно качая головами, но мне до этого не было дела. Я молод, смел и свободен — никто не мог лишить моё сердце права любить.       Когда наступит момент, в который, наверное, можно прекратить целоваться, Аказа скажет:       — Да ты же полностью вымок, дубина!       Под его криком на монолите моих мечтаний расползается трещина, проникает всё глубже и глубже, пока не раскалывает весь.       Я — любимая мамина ваза, стоящая в гостиной, и незначительное землетрясение в три балла заставляет меня позвякивать и дрожать на столе…       — И что у тебя на уме только было? — Аказа резко тянет руки ко мне — я тянусь в ответ, не зная, на что надеюсь, и он грубо накидывает на меня капюшон моей собственной белой куртки. Разметавшиеся волосы и капюшон что-то сильно урезают моё поле зрения, а рука Аказы так приятно охлаждает мой лоб, что я думаю — вот бы он никогда её не убирал.       — У тебя температура, — зло прошипел Аказа.       Я рассеянно нахмурился, мне так обидно до глубины души только потому, что я любил его и я бежал к нему — узнать, что он хотел мне сказать. Извиниться за то, что он ждал меня целый час.       — Ну почему ты злишься, Аказа?       Лицо Аказы блестело от косых капель дождя, которые брызгали на него до того, как пришёл я. Его щёку располосовала бегущая по коже капля, и я бы подумал, что это слеза, да только вот глаза у него были не красные совсем, и эта же капля шаталась на верхнем ряду его чудных ресниц, прежде чем он раздражённо сморгнул её.       Взгляд дал мне понять, что хоть Аказа и хмурится, и кричит, и обзывается, он — внезапно — вовсе на меня не злится.       — Да ты хоть знаешь, что такое пневмония, идиота кусок?       Его ледяные и влажные руки выхватили у меня рукоятку зонта.       Рукав куртки у меня мокрый и неприятный, поэтому Аказа без всякого стеснения ухватился за мою ладонь и, укрывая нас обоих от дождя, потащил за собой куда-то.       Оказывается, это было так легко, даже признаваться в любви не нужно. Мы же всё равно прогуливаемся, держась за руки.       — Ты понимаешь, как легко потерять здоровье?       Я понимал, что хоть я молодой, но вовсе не смелый и не такой уж свободный. Возможно, мне так и суждено будет ходить с ним за руку, ни в чём не признаваясь и лишь надеясь, что никто у меня его не отнимет.       Голос Аказы я едва улавливал в шуме дождя, бибиканье проезжающих машин и чужой болтовне.       — Можешь себе представить, сколько денег уходит на то, чтобы его вернуть, и то не полностью?       — Много? — Спросил я, лишь бы что-то сказать.       — До хрена!       В том, как Аказа это выпалил, я услышал надрыв.       Нахождение под пронизывающим ветром показалось мне сущей мукой: тело колотило, всё время, пока Аказа носился возле меня и задавал какие-то вопросы, на которые я отвечал, не особо задумываясь, меня знобило и я дико хотел залезть под теплый плед.       Он посадил меня на лавку, дождь лил на карниз остановки.       — Где ты живёшь? Утром тебе было плохо? На хрена тогда в школу попёрся, дурень? Ах, уроки не хотел пропускать, отличничек ты наш? А что твои друзьяшки, особенно этот дебил Узуй, не могли бы тебе потом домашку скинуть? Откуда мне известно, что ты дружишь с Узуем? А не твоё дело! Просто я всё всегда знаю. Дай-ка сюда мобилу свою, мой ещё в школе разрядился. Я в игры играл.       Чувствуя, как Аказа лезет мне в карман куртки, я не сопротивлялся. Мне было бы всё равно, даже начни он доставать мой кошелёк.       — Да разблокируй, мне просто карты открыть, как до твоего дома добраться. Ничё-се, ты так взглядом разблокировал? Классно. О, это айфон, что ль? Харро, Сири! Эй, Сири! Харроу!       Механический голос заговорил:       — Здравствуйте, я вас слушаю.       — Как мне добраться до…       Он назвал мой адрес.       Воспоминания об утомительной поездке на трамвае слились для меня в единое светлое пятно: я видел, но не смотрел, слышал, но не слушал и в основном витал в перистых облаках лихорадки, где у меня всё же хватило смелости поцеловать Аказу на перекрёстке — болезнь заставила моё самоосуждение ненадолго замолчать.       Поначалу, только усевшись на жёстком сидении трамвая, я подумал, что ни за что не смогу расслабиться здесь.       — Повезло, сегодня не так много людей, — бросил снявший куртку Аказа, который, сидя рядом со мной, не раздвигал ноги, словно был один на весь вагон. Заметив эту мелочь, я почувствовал, как в моей груди расплывается нежность.       — Ты ждал меня час после уроков? — Мой язык развязался не хуже бантового узла. Лицо Аказы я не видел — капюшон и волосы загораживают обзор.       — Ну да, отпустили нас чуть пораньше, — говорит он, — но я не то, чтобы маялся. Даже наоборот — так долго играл в «Shadow fight», что мобилка разрядилась.       Я чувствовал, что моим глазным яблокам под дрожащими веками очень горячо, жар не отступал.       — А что ты хотел сказать мне? — Не успокаивался я.       Аказа выдержал долгую паузу. Пластиковый треугольник, закреплённый на поручень сверху, мерно покачивался.       — Что мне очень стыдно.       Я чуть-чуть видел, как Аказа сжимал руки на своих брюках.       — Помнишь тот фестиваль? Я тогда по всей школе бегал и искал того, кто мог бы мне помочь. Уговаривал, предлагал какую-то услугу взамен, даже угрожал, но все наотрез отказывали. И только ты согласился. Я «пожалуйста» не успел сказать, а ты уже такой — да, Аказа, пошли!       Я сдёрнул капюшон — Аказа говорил это с застенчивой улыбкой на лице.       — Да что ты, это же не прям сложно было…       — Но всё-таки. — Он посерьёзнел. — А я набросился на тебя потом. Прости, пожалуйста.       После слов, сказанных с таким раскаянием, можно было что угодно простить.       — Ничего страшного!       Когда я начал клевать носом, Аказа всё ещё бессовестно копошился в моем телефоне.       Он позвонил на какой-то номер и занёс его в контакты, подписав: «❄️сильнейший в галактике🏋️‍♂️».       Даже сфоткался, чтобы поставить на аватарку, но и на этом не отстал от моего устройства.       Мессенджеры, личные переписки, галерея, банковские данные — всё это ему не нужно было.       Он искал папку «ИГРЫ🔥».       Убаюкивающее покачивание трамвая, постукивание дождя, вскрики птичек «Angry Birds» и тихие чертыхания Аказы вкупе с жаром под (как я узнаю позже) тридцать восемь градусов дают удивительно усыпляющий эффект, сравнимый разве что с тряпкой, размоченной хлороформом.       — Кё, приехали.       Я обнаружил себя, развалившимся у Аказы на плече. От созерцания его рубашки, пропитанной влагой из-за моих волос, мне стало ещё хуже и не понятно, что конкретно в этом винить: лихорадку, мою дурацкую влюбленность или дикую неловкость ситуации.       — Прости!       Аказа ехидно фыркнул:       — Что ты за такие мелочи каждый раз извиняешься? Я же не кусаюсь.       Он схватил зонт, свою куртку, две школьные сумки (мою, которую я и сам мог понести, силой отобрал, не принимая никаких возражений) и повёл меня к выходу из вагона.       — Тебе надо быстрее домой. — Сказал Аказа, сложив вещи на скамейке остановки и натягивая куртку. — Уже весь красный.       Хоть я и не часто пользуюсь общественным транспортом, окрестности вокруг остановки были мне знакомы — отсюда до дома дойти всего ничего.       — Спасибо, что провёл! Ну, пока!       — Какой пока? — Возмутился Аказа. — Я тебя ещё не провёл, что, если посреди дороги свалишься?       Он опять властно схватил меня за руку и силком потащил с остановки — дождь всё ещё буйствовал вокруг.       Там людей уже было совсем немного, изредка по пути попадалось два-три человека, но я всё равно смущался наших рук, сплетённых вместе.       Представляю, в каком изумлении была моя мать, увидев на пороге «чертёнка» и меня, раскрасневшегося, со спутанными мокрыми волосами, в совершенно паршивом виде.       Почему-то о том, какие выводы она может сделать, я подумал, только когда они уже встретились шокированными взглядами. Аказа вздрогнул на месте, будто первым его порывом было убежать.       — З-з-здравствуйте, — наконец выговорил он, очень низко поклонившись, — Кёджуро после уроков стало плохо, вот я его и провёл. — Аказа подтолкнул меня за порог дома. — Ну, я пойду теперь.       Я стал разуваться, чувствуя напряжение каждой клеточкой тела.       Аказа уже развернулся.       — Сояма-сан, постой! Хотя бы пережди дождь здесь, — сказала мама.       Она узнала его.       Мысль мчится по рельсам «следствия» проложенными мной, на станцию «причина».       Я захотел, чтобы всё это просто оказалось горячечным сном.