Третье ноября

      Уже несколько дней кряду я не мог заставить себя от души улыбнуться, но корень тоски я скрывал так же ревностно, как скрывал малодушное, мимолётное счастье, до краёв наполнявшее меня от одного только взгляда в нежные золотые глаза.       — Что там у тебя случилось, а?       Как всегда, дядя применял свой раздражённый тон, хоть я ни словом, ни жестом старался не показывать, как моё сердце мечется, разбитое о жёсткую реальность. За дверью кабинета слышались радостные крики Сенджуро и Норико – моей младшей сестры, дочери Музана, к счастью вроде бы не перенявшей его замечательный характер.       — Вроде бы ничего не случилось. Почему вы вдруг спрашиваете?       — Не надо мне врать: сегодня ты съел нормальную порцию, вместо того, чтобы жрать так, будто проглоченное исчезает не в твоём желудке, а в бездонной пропасти, душераздирающие децибелы твоих выкриков значительно снизились, и ты даже не норовил вновь надоесть мне своими глупыми улыбочками. Так что спрошу ещё раз, если ты меня не понял: что-то случилось?       Сказать, что я был ошарашен – ничего не сказать. Даже не знаю, как человек может найти ответ на такое: ощущалось, словно я – беспомощный король на шахматной доске, на которой куда не ступишь, поджидают опасные фигуры оппонента.       С другой стороны, лучше меня убьёт вражеская ладья, чем я стану делиться своими любовными переживаниями с Музаном Кибуцуджи из всех людей. Но выхода не было.       Покраснев до корней волос, пришлось произнести:       — ... Я влюбился.       Когда Ренгоку стал отирать порог его дома, Музан был в бешенстве.       Можно было вытерпеть жалобные просьбы руки и сердца его сестры, когда они сталкивались на перерывах в кампусе. Можно было пытаться прятаться от него по самым тёмным углам, не забывая клясть так, что уши в трубочку сворачиваются.       Да, Ренгоку этот – богатый и так далее, но что толку, если у него в голове ничего нет? Сестра, может, этого не показывает, но она ранима – Музан сам это видит, когда невольно задевает её неосторожным словом, доводит до слёз. И знает: кроме него с ней так никому нельзя. Но всё же, что-то в его жёстком сердце дрогнуло, когда Рука, ни словом, ни жестом не показывая своих глупых чувств, тоскливо смотрела в окно, наблюдала за следом выхлопного газа, вившегося за машиной этого самого Ренгоку – разбитого, отвергнутого в просьбе хотя бы поглядеть на Руку...       Нет, конечно же это "дрогнувшее" не было грустью и уж точно не раскаянием – просто раздражение. Поэтому, чтобы не добавлять себе головной боли, и чтобы Ренгоку познакомил его с какой-нибудь неплохой девчонкой из своих кругов, Музан оказал честь и препятствовать влюблённым перестал, а ту самую неплохую девчонку взял в жёны и многократно увеличил своё финансовое состояние.       — Чего тебе так беспокоиться о разнице в статусах? Если родители будут против, так я им всё припомню.       — Ну... Тут не только это... — Ёрзая на кожаном кресле, я тактично умолчал, что объектом моих безысходных воздыханий является никто иной, как Аказа Сояма. — Во всяком случае, уже ничего не попишешь... Мы рассорились с этим... Человеком... Это и к лучшему, наверное...       Под испепеляющим взглядом красных глаз я чувствовал себя донельзя глупо. Казалось, дядя вот-вот возьмёт и бросит в меня что-нибудь или ужасно отругает.       — Она отвергла тебя?       — Нет... Этот, кхм, человек поцеловал меня, я понял, что так нельзя и ушёл... И на звонки и сообщения не отвечал...       В меня полетел какой-то журнал и слегка ударил по макушке – вслед за ним полетела ещё книга, но я успел её поймать.       — Так что ты ноешь тогда?! Что «это к лучшему» – то, что ты перед самыми важными экзаменами ходишь, как в воду опущенный, и ничего не жрёшь?! Ты что, совсем идиот?!       Я никогда бы не подумал, что меня будут ругать за то, что мне и так плохо, но шквал книжек не прекращался. Возможно, я это заслужил.       Когда я понял, что был не прав, было уже поздно. Аказа не желал меня видеть. Он закономерно поставил на мне крест, и я его не виню: мог бы, конечно, повозмущаться, что надо бы мне дать второй шанс, но свой лимит эгоизма я уже исчерпал, и поиздевался над Аказой достаточно.       Никакой я не хороший человек. В трудной ситуации даже поступить правильно не могу, прячу голову в песок, бегу от ответственности: если бы я не докучал Аказе так сильно, каждый раз алча просто наглядеться на его лицо, наслушаться этого мелодичного голоса, то он бы и не привязался ко мне в ответ так сильно, и не обнажил бы своё сердце.       Я не говорю это, чтобы ещё глубже закопаться или пожалеть себя, я лишь смотрю правде в глаза. Ведь только столкнувшись с ней, можно всё исправить. Даже если Аказа больше не хочет меня видеть. Даже если теперь поймать его в коридорах или в клубе почти невозможно.       Даже если остальные члены «верхней тройки» прячут его за своими спинами, когда мне всё-таки удаётся высмотреть едва достающий до их плеч розовый, мягкий кусочек коротких волос.       Я спрашивал насчёт Аказы всех, кого можно спросить, но мало кто знал, где он мог шататься и что делать. Говорят, клуб забросил довольно давно – наверное, готовится к экзаменам (в эту версию я не очень-то верил), и теперь кружком по интересам заправляет Доума: ходят туда по желанию, и по большей части ради того, чтобы обдуть его веерами и накормить виноградом, или просто посидеть с друзьями после школы, особо с «верхней тройкой» больше не взаимодействуя. Мичикацу-сэнпай иногда сидит там и делает уроки, когда знает, что дома его ждут два надоедливых младших двоюродных брата – всё лишь бы прийти домой как можно позже и оттянуть мучения в виде необходимости нянчиться.       Не знаю, как в других семьях, но я никогда не понимал необходимости Узуя или Мичикацу при виде младших братьев делать такое лицо, словно один их вид высасывает из них душу и всё светлое в ней.       — Подожди, ну неужели мы не можем хоть немного поговорить, ну пожалуйста! — Молил я, следуя за старшим Цугикуни, пока тот, держа в одной руке запястье Юичиро, а в другой – Муичиро, шагал так торопливо и широко, что Юичиро едва ли успевал семенить за ним, а Муичиро уже давно просто волочился по полу.       — Не вижу... Смысла... Нам вести беседы...       — Да, Рэнгоку-сэнпай, не видите, он очень-очень за-а-анят... — Из-за юности их наследственная апатия, похоже, ещё не поглотила голос Юичиро, но она явно была на пути к этому – дай ему несколько лет, и манеру речи будет не отличить от Мичикацу. — Ему же возиться с нами, а чтоб возиться нужна энергия, мы же сами уроки делать не можем, надо над душой стоять и тетрадкой скрученной подзатыльники бить... А потом идти по телефону с девчонкой какой-то шептаться... — Мичикацу сжал запястье брата до побелевших костяшек. — Ай!       Муичиро встрепенулся.       — Не говори так! Аники же не просто так с нами сидит, он помогает! И он обещал, что пиццу нам сегодня будет готовить, да?       — ... Да.       — Прости, Мичикацу-сэнпай, я, конечно, вижу, что ты занят, но мне нужно узнать у тебя кое-что! — Не уставал я, и Мичикацу задумчиво обернулся на своих младших братьев, прежде чем отпустить их и слегка подтолкнуть дальше.       — Идите... До дома... Без меня... Только не потеряйтесь... — Сухо сказал он, прежде чем злобно посмотреть на меня.       Стоило младшим братьям унестись дальше, лицо Мичикацу разгладилось, а плечи расслабленно опустились – словно изгнал злого духа. Наверное, он использовал меня, чтобы хотя бы ненадолго отвязаться от них.       — Ну..?       — Я... Я хотел спросить, как там Аказа.       — ... Пребывает в прекрасном расположении духа. — Ответил Мичикацу уж слишком резко. — Это всё?       — Почему его нет ни в школе, ни в клубе? Куда он пропал?       — Я не знаю. — Мрачно ответил Мичикацу. Что-то мне подсказывало, что он не врал. — ... Он... Имеет привычку пропадать без предупреждения... Будь то очередные соревнования или просто болезнь... Никогда никого не предупреждает... Даже во время совместного досуга – идём втроём, мгновение – и Аказа решил уйти, ничего не сказав...       Для меня было дикостью такое услышать – со мной он так никогда не поступал.       — Что же вы за друзья такие? — Собственный голос прозвучал для меня так отчаянно, так озадаченно, что мне показалось, словно я говорил со стеной.       — ... С его стороны, это по-детски... Но мы уже привыкли к его выходкам... И я не держу зла...       Странное это дело – я проснулся от лёгкого землетрясения в часа четыре утра, когда комната была охвачена синим, словно мистическим светом постепенно разгорающегося неба за окном. Не успел испугаться, как всё закончилось — по утренним новостям точно будет репортаж про это.       С одной из полок толстая, наименее устойчиво расположенная книга взяла и шлёпнулась на пол, раскрывшись страницами, словно птица в полете. Потирая глаза, я нагнулся её поднять и положить на место, как вдруг на глаза бросился непонятный кусочек бумаги – закладка?..       Разглядеть то, что было на той бумажке было все равно, что удар под дых.       Это тот самый рисунок, который я так бережно хранил.       Это Аказа холодно смотрел на меня, прорисованный точными и четкими карандашными штрихами.

***

      В помещении кружка́ было ужасно душно и пахло так приторно, что мне стало дурно, стоило ступить за порог: по какой-то причине никто не хотел открыть окно.       Ещё хуже мне стало, когда пришлось говорить с Доумой. Он не вёл себя откровенно пренебрежительно, но можно было сказать, что те крупицы расположения я бессовестно растерял: ответы на мои вопросы были ленивыми, разговор со стороны мог показаться дружеским, но мне-то было понятно, что Доума в беседе никак не заинтересован и вечно смотрит куда-то сквозь меня, то и дело прикрывая ладонью глаза и массируя переносицу.       — Где Аказа? Ну... Где-то, наверное. Что ты так, будто не знаешь его вовсе? — Показалось, будто в его тоне даже проскользнуло лёгкое раздражение – немыслимое для Доумы. — Слушай, друг, ты лучше скажи, у тебя найдется что-нибудь от головы? Голова кружится то ли от жары, то ли отравился...       Я снисходительно дал ему бог знает сколько провалявшуюся таблетку ибупрофена, еле-еле вытянутую из недр школьной сумки. Было очевидно, что это не жара и не отравление, а нечто гораздо более простое – обычное похмелье. Вряд ли на его тушу одна таблетка лёгкого обезболивающего как-то поможет, но он настолько отчаялся, что жадно запил её бутылкой воды, сердечно поблагодарил, и вроде почти стал вести себя как обычно.       — Ах, Аказа-Аказа... Где же может пропадать... — Потирая подбородок, размышлял Доума едва ли не насмешливо. — Давай вместе подумаем! Может, он снова уехал куда-то, хм? Так даже лучше, что он куда-то делся, ну правда же, Кё? Никто больше не нарушает порядок, не капает тебе на мозг – того гляди, за ум взялся, к экзаменам готовится, книжки читает – как ты и хотел! Слушай, если есть какие-то хвалебные или поучительные слова для Аказы – говори сейчас, я с радостью передам ему, как тебе идея? Всё равно вы уже встретитесь, возможно, только на выпускном. — Доума мелодично и гаденько рассмеялся, отчего мои ладони сжались в кулаки сами по себе.       Я – полыхающая спичка, брошенная в переливающуюся радугой токсичную лужу бензина. С пустословом Доумой мне было даже труднее беседовать, чем с молчаливым, неприветливым Мичикацу.       — Только предупреждаю: нотации и прочие обидные словечки Аказе я передавать не буду – ты и так ему уже наговорил. — Сказал Доума как-то даже холодно и потянулся в карман за электронной сигаретой. Вот чего тут так отвратительно приторно пахло.       — Я знаю. — Твердо ответил я, на что Доума даже не повернул голову в мою сторону. — Поэтому и хочу найти его – чтобы сказать, что я никогда не имел в виду ни единого резкого слова, сказанного в его адрес.       Улыбка Доумы лишь поползла шире.       После занятий, хоть это Доума был гораздо выше, зонт ему держал я – выглядело это неуклюже и нелепо, особенно средь бела дня, но Доума шел рядом вразвалочку, разглядывая летние пейзажи вокруг школы в своих непроглядно темных очках.       — Ненавижу лето, Кёджуро, — сказал он, и сначала мне показалось, что это было не обращение, а перечисление, — ты знаешь, у меня глаза ужасно чувствительны к солнечному свету – вам, простым людям, не понять, но когда солнце так лупит, я прямо вампиром становлюсь. Мне лишний раз и загорать нельзя не по контракту.       Я особо не вникал, что Доума там нёс и причем тут какой-то контракт – просто волочил ноги по асфальту, разглядывая наши темнющие, четкие тени. Ничего я от него не получу ни сегодня, ни, возможно, никогда.       Уже на парковке Доума забрал у меня зонт, поблагодарил, что я его носил, и с улыбкой, почему-то впервые показавшейся мне доброй, прощающей, сказал напоследок:       — Ах да. Может быть, Хакуджи что-то знает?

***

      Конечно, Хакуджи что-то знает. Просто не хотелось первым делом беспокоить его – всё-таки, это брат Аказы, и в наши личные разборки впутывать его было бы плохой идеей. Хотелось быть у него на хорошем счету, а не выглядеть идиотом, никак не способным помириться с Аказой самостоятельно. Или хотя бы подступиться к нему – какие-то пару месяцев назад я бы и подумать не мог, что Аказа больше не будет встречать меня с улыбкой, шутить и не злиться ни на какие мои выходки.       — Помочь в библиотеке? — Хакуджи выгнул бровь, сидя за партой. Каким-то образом он умудрялся делать это живее и выразительнее, чем Аказа – от взгляда на знакомое лицо становилось блаженно-больно.       — Надо будет немного навести порядок на полках. Всё никак не могу найти человека даже из студсовета. —Собравшись с силами, ответил я. Конечно, это был странный повод, но нас практически абсолютно ничего не связывало, и близкой дружбы не было ни между нами, ни даже между нашими общими знакомыми: казалось, кроме Коюки и Аказы Хакуджи едва ли кого признаёт.       Удивительно, что Хакуджи послушно закрыл учебник, кивнул и, напоследок тепло улыбнувшись насторожившейся Коюки, последовал за мной в библиотеку.       Там, пока я сидел на корточках, пытаясь расставить книги на нижних полках по алфавиту и собраться с мыслями, голос Хакуджи вдруг прорезал воздух:       — Кёджуро-кун. Защищайся.       На переферии зрения я увидел резкое движение – едва удалось вовремя закрыться толстенным словарём, от удара ноги тут же с треском разломавшегося на две части прямо в моих руках. Страшно представить, во произошло, будь на её месте мой череп.       — Хакуджи! — В ужасе я едва успел отскочить.       — Хватило же тебе наглости подойти ко мне после всего, — мрачный, он медленно сокращал расстояние, чуть прихрамывая, — я думал, не буду тебя трогать – пусть всё будет на твоей совести... Но как же трудно сдерживаться с таким лицемером, как ты!       Я увернулся от ещё одного удара – кулак попал в книжный шкаф за мной, затрясшийся так, что все книги не посыпались с него только чудом.       — П-подожди, я всё объясню!       — Заткнись, ублюдок!       Не знаю, сколько книг в меня полетело, прежде чем вмешалась Коюки. В библиотеке были только мы, поэтому позвать её никто не мог – все произошло по зову сердца, не иначе.       — Чёрт возьми... — Чертыхался Хакуджи, сидя на бетонной лестнице, пока я покупал ему напиток из автомата. По привычке я выбрал любимую персиковую газировку Аказы – химозную, с сахарозаменителем. С затравленным видом и полными презрения глазами Хакуджи всё-таки принял мою подачку и приложил к ушибленной ноге, не отвлекаясь от телефона – при этом затравленный вид у него был даже не из-за меня, а из-за того, что Коюки не читала его сообщение дольше трёх минут.       — Слышь, — Хакуджи безо всякого стеснения показал мне экран своего телефона, на котором писалось довольно-таки подобострастное сообщение: «зайка прости меня пожалуйста мне правда так стыдно что ты таким меня увидела я»... — Как там выглядит иероглиф «негодяй»?       Не зная, что сказать, я выбрал из предложенных на клавиатуре вариантов правильный иероглиф. Хакуджи кивнул и продолжил что-то писать – я не хотел отвлекать его, но и уходить тоже было ещё рано.       — Она-то думает, что ты хороший парень, — неожиданно обронил Хакуджи, продолжая судорожно печатать что-то. Их схожесть была для меня что удар по лицу – от его вида мне в голову лезли сообщения, которые ежеминутно слал мне Аказа сразу после того, как я отверг его. — и я так тоже думал. Но что-что, а я не прощаю тех, кто моего младшего брата обидел.       От этих слов мне стало ещё тяжелее, и я долго не находился с ответом. Оправдываться не хотелось.       — Расскажи хоть, что между вами случилось? — Наконец Хакуджи оторвал взгляд от экрана телефона и, нервно вздохнув, выключил его – похоже, всё-таки дописал своё сообщение.       — А... А что Аказа рассказывал?       Нужно было понять, сколько Хакуджи знает – о чём стоит умолчать, а о чём врать будет глупо.       — Ничего, — он смотрел на меня исподлобья, — сказал, что вы поругались, хотел помириться, а ты – нет. Так что же такого ужасного он сделал?       Малодушно опустив некоторые детали, например поцелуй, я долго рассказывал ему свою версию: что у нас произошло очередное недопонимание, и я поступал эгоистично и безответственно, решив не идти на контакт. От воспоминаний, встревоженных моим переиначенным рассказом, защипало в глазах прямо как когда я нашёл тот злосчастный рисунок: стало и стыдно, и горько, и бесконечно жаль Аказу – как я мог так над ним издеваться, зачем было его так мучить?       — ... Ты извини, что вспылил на тебя так сразу. Я же не думал, что ты исправиться хотел... И всё в таком духе. К концу исповеди даже Хакуджи стало меня немного жаль.       Пару раз он проверил телефон, не пришёл ли ответ от «любимой зайки». Коюки сильно расстроилась, увидев, что Хакуджи на меня набросился, и драка закончилась, не успев начаться: победителей нет.       — Аказа, ну он... Сначала много дома сидел, даже на тренировки реже стал ходить – слишком много по голове получал, так Кейзо – ну, это наш сэнсей, – сказал, чтобы он взял перерыв и вернулся «свежим, как огурчик». Он даже на занятии как-то не концентрировался, Кейзо-сэнсей одно говорит – «работаем по корпусу и по голове», а Аказа слышит, допустим, только «работаем по корпусу», и удивляется, что это я его в голову бью. Ну и делать всё наоборот стал, штрафных баллов нахватывать – раньше никогда такого не было, даже когда мамка... Ну, неважно... Я, короче, всё понять не мог, в чём дело, а он ничего не рассказывает и дома реже появляется, наверное всё со своими «корешами».       — Доума и Мичикацу тоже стали его реже видеть.       Хакуджи пожал плечами.       — Ну, значит нашёл ещё одного.       Казалось, для меня наступила тёмная, непроглядная ночь, которая неизвестно когда закончится – и закончится ли вообще? – но ослепительный луч света ударил мне в лицо нежданно-негаданно.       Я совсем не думал снова увидеть его так: во дворе школы во время обеденного перерыва, угрюмо пытаясь затолкать в себя остывший мамин омлет, хотя в рот ни крошки не лезет.       Аказа шёл мимо моей скамейки легко, шальным своим взглядом твёрдо глядя перед собой и острым уголком чудесных губ чему-то усмехаясь – таким он много раз появлялся в моих снах, но наяву был ещё пленительнее. У меня столько крови хлынуло в сердце, аж в глазах потемнело, а кончики пальцев легко стали дрожать – вот как я его любил – кожа сама покалывала от того, как же хотелось, чтобы он просто обратил на меня этот свой нежно-издевательский взгляд, одарил насмешкой, промурлыкал что-то глумливое, но неизменно тёплое.       Я был бы благодарен, даже если бы он подошёл ко мне с этой своей ухмылкой и дал мне пощёчину.       Но только я хотел Аказу окликнуть, как увидел кого-то ещё, идущего с ним рядом – неприметного, но знакомого, как нечто, о чём слегка подзабыл – и разглядел я, из-за чего походка у Аказы была такая лёгкая: он шёл, обвив одной рукой этого человека за плечи, как когда-то обвивал меня.       Аказа поймал мой взгляд ненамеренно и на мельчайшую долю секунды всё в нём было остановилось, как и во мне, и его ухмылка стала выглядеть натянуто – однако тут же его золотые глаза метнулись на дорогу перед собой, словно взглянули на что-то, совершенно не достойное внимания.       — Гию! А пошли после школы куда-нибудь! — Донёсся до меня его радостный голос.