Третье ноября

      Гомон переполненных трибун, ослепительный свет ламп, прожекторов, фотовспышек, толкучка и сумятица: эта круговерть в какой-то момент сливалась в смазанное пёстрое пятно, пьянила и пресыщала так, что у меня вылетали пробки.       Тогда я будто прозревал и наконец мог разглядеть, что несмотря на заполненность трибун и нестихаемый, слившийся воедино гул человеческих голосов, на зрительских местах больше не было ни единого человека, болевшего бы за мою победу.        И какой обжигающий прилив крови омывал моё сердце всякий раз, когда я видел женщину, заботливо поправляющую своему ребёнку жёлтый поясок доги. Тогда из горечи проистекала ярость, а ярость подстёгивала желание во что бы то ни стало залезть на самую высокую ступеньку пьедестала, чтобы меня наконец увидели.       В те моменты я готов был простить двоедушие безразличной секунду назад публики, отчуждённость любимой матери и её холод, ведь с моими победами всё это непременно раскалывалось, а через трещины лился свет беспричинного обожания, радости, любви – всего того, чего я бесконечно желал...

***

      Третьего ноября, когда по актовому залу разнеслись упоительные рукоплескания, для меня в той душной, теплой, приветливой темноте различимыми были лишь пламенные волосы и пара прикованных ко мне золотых глаз.        Сердце моё отчего-то дрогнуло и тут же унялось. Кёджуро не аплодировал. В какой-то момент луч прожектора посветил мне прямо в лицо и я сощурился, а вновь попытавшись найти взглядом Кёджуро, не различил ничего в черноте. 

***

      Парк аттракционов был наполнен радостными визгами. Тут и там сновали дети, лопали разные вкусности: сладкую вату, попкорн, пирожные-рыбки с начинкой, и ещё много чего не очень полезного.       Конечно же, такое оживлённое место не могли не облюбовать и парочки – куда ни взглянешь, кто-то идёт за ручку, прижимаясь плечом к плечу, а то и вовсе подкармливая партнёра с рук.        — Фу! — Нарочито громко произнёс я.       Кёджуро странно на меня посмотрел, но ничего не сказал. Щёки его покрылись плотными, буро-красными пятнами, а взгляд задумчиво блуждал по тротуарной плитке – ну как блуждал, скорее был зафиксирован на какой-то определённой точке как, впрочем, и всегда. Тогда мне не и понравился этот румянец. Хоть Кё поболел в прошлый раз всего-ничего, я немного беспокоился о том, чтобы он не слёг с жаром ещё раз.       — Тебе не холодно? — Я заглянул ему в лицо.        Кёджуро быстро-быстро посмотрел мне в глаза, а затем снова отвёл взгляд, на этот раз прослеживая вагонетку с детьми, кричащими особенно громко.       — Нет! Сегодня довольно тепло, не заметил?       И вдруг выпалил на одном дыхании:       — Хочешь-со-мной-на-колесо-обозрения?       Мне казалось, самый интересный аттракцион в парке развлечений – это горки, однако в тот день мне не стоило испытывать судьбу и лезть туда. В то время, стремясь к желаемой цифре на весах, я перемудрил с диетой. Последствия настигли меня на утренней тренировке, когда я свалился с ног и лишился чувств всего-то на пару секунд, но Кейзо-сэнсей, не слушая моих доводов, что это просто гормоны шалят и со всеми подростками такое происходит, запретил мне появляться вечером в додзе.       — ... Хочу, — тихо ответил я.       Довольно часто мне приходилось ездить в междугородних автобусах, подолгу торчать в машинах на заднем сидении, пару раз даже летать на самолётах. Немаленький список увиденных мною городов и префектур был обусловлен далеко не отпусками и всякими отдыхами, а соревнованиями, на которых я обязан был появиться. Победа гарантировала какие-никакие, но деньги.       В числе посещённых городов был и тот, в который после развода переехала мама. Однако даже когда я соревновался там, ей не удавалось встретиться со мной из-за разных обстоятельств: то что-то с её новой дочкой, то какие-то срочные дела, то моей бабушке нужна помощь. И я неизменно решал, что могу подождать. В конце-концов, нельзя, чтобы всё было только обо мне.       Из кабинки колеса обозрения словно открылся вид на ослепительно прекрасное видение из сна. От изумления мои губы слегка приоткрылись.        Подгоняемый какой-то мыслью, потребовавшей немедленного освобождения, я оторвался от окна и посмотрел на Кёджуро, на его волосы, озолоченные погибающим закатом, – и всякие слова, тут же ускользнув от сознания, растворились на языке.       Кёджуро идеально сливался с тем сверкающим великолепием. Неизвестно, как продолжительно он смотрел на меня этим долгим, будто бы ласковым, но при этом – совершенно нечитаемым взглядом. Тут же обуяла скованность, и я прикрыл веки, боясь заглянуть ему в глаза, улыбнуться, отпугнуть.       Ночью я проснулся, заозирался в тёмной комнате и, испытывая болезненное дежавю, судорожно принялся искать кого-то.        Заметавшийся взгляд вцепился в невыносимо яркое лицо брата. То, что это свет идёт от экрана его телефона, я понял только через несколько мгновений.       — Неужели проснулся?       Непривыкшим к свету глазом я даже не мог определить, куда он смотрит и какое выражение у его на лице. По сути я видел лишь ослепительные, округлые очертания: щёки, виски́, лоб.       — А... А Кёджуро? Где? – Тупо спросил я. Пришедшая спросонья мысль, что всё было просто сном, напугала меня до колотящегося сердца.       — Ушёл ещё вечером. — Ответил Хакуджи. — Ты заснул, а он не знал, что делать и просто сидел рядом с тобой на твоём футоне.       Я уткнулся красным лицом в подушку.       — Ну так чего вы не разбудили меня? — Сдавленно донёсся мой голос. — Догадаться нельзя было?        — Я-то догадался, уж поверь. Это Ренгоку хотел, чтобы ты поспал.       Дальше я не произнес ни слова. Мыслью пронёсшейся в голове перед тем, как я снова заснул, было:       «И всё-таки, какой он странный...»

***

      С тем, что Кёджуро мне нравился, было трудно поспорить, однако мой интерес к нему во многом оказался поверхностным.        Гуляли мы довольно редко: если не считать тот раз, когда я проводил его до дома и то короткое совместное ожидание трамвая после дополнительной математики (чёрт знает, алгебра это была или геометрия), то выходит, наша единственная прогулка была на колесе обозрения. В школе мы разговаривали часто, но перекидывались буквально несколькими фразами и шли дальше – Кёджуро вечно куда-то спешил, а если рядом были его друзья, со мной испытывал явную неловкость.       Странное случилось весной, в самом конце учебного года – я сидел в классе, бездельничая на занятиях музыкой.        Не то, чтобы мы обладали развитым слухом или испытывали непреодолимую тягу к игре на вагакки... Хотя нет, Доума-то страсть как любил это дело, но его способности к музыкальным инструментам были на удивление посредственными, чего не скажешь о пении.       Так или иначе, ещё в первый год обучения нас поставили перед выбором: либо занимаетесь музыкой, либо изобразительным искусством, либо каллиграфией.       Понятное дело, для двух последних видов деятельности индивидуальные материалы, рисовая бумага, кисточки, краски и так далее ученики должны покупать сами – а мой папа, и так едва насобиравший на то, чтобы отправить меня с братом в эту академию, в гробу видел такие затраты.        Но с занятиями музыкой, хоть школа и любезно предоставляла инструменты, всё оказалось не слава богу.        Преподавал у нас Кёгай-сэнсей.       Для тех, кто на то время учился в академии подольше нашего, одно это словосочетание уже вызывало желание держаться подальше от музицирования, но мы-то ничего не знали и на радостях записались.        Первого занятия по горло хватило, чтобы всё понять. Этот тип вообще ничего не умеет кроме игры на цудзуми и сямисэне.       Чтобы хоть как-то воспринять его учения и не запутаться в пальцах во время игры на сямисэне, надо быть семи пядей во лбу.        Не знаю, связано ли это с природной неудачливостью или древним родовым проклятием, но всё, за что бы ни взялся Кёгай-сэнсей, непременно валилось у него из рук: даже наше выступление он не смог «нормально» организовать. Того скромного набора инструментов общего пользования не хватило на всех для исполнения одной песни, поэтому пришлось заказывать дополнительные из музыкального магазина, но их не доставили в срок, в чём не было ни капли вины бедного учителя. Каждый в группе это понимал и никто не злился... Кроме, конечно, прознавшего про это Кибуцуджи-сэнсея. Почему-то он вскипал в ситуациях, когда человека надо пожалеть.       Мы припали к двери, алча подробностей склоки, но толком  ничего не могли расслышать.        Всем известно, что у Кибуцуджи-сэнсея индивидуальный подход к каждому – проанализировав жертву за долю секунды, он подберёт тактику, которая причинит максимальные страдания.       Конечно, коллега был рыбкой пожирнее, чем запуганный до смерти ученик, поэтому Кибуцуджи-сэнсей не позволял себе свой фирменный крик, уничтожающий всё живое в радиусе пяти метров.       И этим огорчал нас, жаждущих интересностей.       — Эй! Чем вы это тут занимаетесь? — Послышалось из-за спины.       Узнав голос, я тут же скривился.        Тело Узуя всё не заканчивалось и не заканчивалось, пока я поднимал взгляд и пытался заглянуть ему в лицо.        — Иди-ка ты куда шёл, — прошептал я.        — Тише. — Шикнул Мичикацу.        Почему-то он молчал, когда Узуй голосил на весь коридор, но стоило мне открыть рот...        — Ты как раз вовремя! — Доума поманил новоприбывшего рукой. — Скажи, о чем они там разговаривают?        — «Я даже не буду ничего... Просто меня удивляет такой уровень безответственности... Бу-бу-бу...»       Узую даже не пришлось прислоняться к двери, чтобы расслышать всё это. Горделиво стоя в полный рост и уперев одну руку в бок, он передавал нам данные, как ниндзя.        — Так и сказал: «бу-бу-бу»? — Спросил я.        — Нет, тупица. Это то, что я услышал.        — Ладно, ладно, а что ещё? — Спросил Доума, с раздражающей лёгкостью сдавливая моё вырывающееся тело, чтобы я не набросился на выскочку.       — «Ну уж извините, такое тут и там случается»... — Узуй закатывал глаза, словно мы ужасно обременяли его пустяковой просьбой. — «На вашем месте я бы заказал инструменты намного заранее»... Какой занудный! Бубнит ещё: «Что с этими "творческими" людьми не так?».        — Так-то сэнсей прав... — Спокойной сказал Мичикацу, на что получил от Узуя взгляд, полный искреннего презрения.       Готов поспорить, что он возился с нами только из-за небольшой симпатии к Доуме – насколько мне известно, они сдружились прямо через скукожившегося между ними Кёджуро, когда ещё Музан отчитывал меня за небольшую потасовку.       — «Настоятельно советую вам разобраться с этим как можно скорее... Как учитель вы проявили себя не с лучшей стороны... Тя-тя-тя»... — Тенген слегка сузил глаза и ухмыльнулся. — Эй, судя по звукам, оно уже идёт к двери.       Я знал, что мне, в отличии от остальных, уже никуда не деться. При беге мои тапки издают оглушительные хлопки, поэтому самым разумным было стоять на месте и изображать какую-то деятельность.       Становилось тяжелее дышать – верный признак того, что Кибуцуджи-сэнсей уже совсем рядом. Сдуру я взялся за то, чего не делал со средней школы – принялся деловито заправлять рубашку в брюки.        Когда дверь распахнулась, вящих усилий стоило не оцепенеть и держать взгляд опущенным.       Прислушиваясь к шагам, я чувствовал себя букашкой, нанизанной на пробковую доску: каждая клеточка тела вопила о том, что Музан не сводит с меня смертоносного взгляда.        — Чё не здороваешься?! — Рявкнул он и прошёл дальше прежде, чем я успел проблеять «здра-а-асьте».        В три часа дня все остальные уже уходили домой, пока наша группа горе-музыкантов ждала решения форс-мажора: для череды финальных репетиций, предшествующих выступлению, требовался весь состав «оркестра», что до этого был разбит на две группы, посещавшие занятия по разным дням из-за упомянутой ранее нехватки инструментов.        Под нескладное треньканье учеников сэнсей уже битый час разбирался по телефону с этим магазином и, что удивительно, сохранял спокойствие. Я вот на его месте уже давно бы распсиховался.        «Смотрите-ка», – шепнул Доума, извлекая из сямисэна инфернальные звуки, – «он в четвёртый раз кому-то звонит».        Через весь класс я иногда бросал взгляды на одного чудилу. Казалось, из той парочки влюблённая девчонка он, а не Коюки. Вертясь возле неё на пупе, Хакуджи грозил развить сверхзвуковую скорость – я, насмотревшись, вскорости жалел, что вообще обратил туда свой взгляд.       От неловкости пришлось бесцельно пялиться в окно, на медленно движущуюся внизу маленькую светлую точку...        Кёджуро шёл, смеясь и задирая голову на этого слухастого, безмозглого верзилу.       Смотрите-ка... Улыбается так, как улыбался мне. И с чего я взял, что мы близкие друзья? Почему мне надо так много думать о Кёджуро, беспокоиться, что он раздаривает своё внимание кому угодно, и гадать, почему его поведение меняется словно по щелчку пальцев, когда мы наедине?

***

      Злосчастное выступление, как бы высшие силы не хотели его предотвратить, состоялось.       Не хочу хвастаться, но я если и плохо сыграл, то хотя бы сохранил лицо, в отличии от тех нюнь, которые ни на что не годятся со своими дрожащими руками и скованным комом горлом.       Но Кёджуро, топчась подле, лишь сталкивал меня глубже в эту дыру унижения. Всего-то из-за попорченного настроения я многое истолковал неправильно, до тошноты накрутил себя и в конечном итоге извёлся.       — Долго, наверное, репетировал? — Кёджуро занимал неимоверное количество пространства рядом. Отчего-то в его присутствии мне было невозможно сделать вдох, вновь его лицо стало расплывчатым пятном на периферии – я не смел поднять взгляд.       —  Ну ты молодчина! — Кё бодро похлопал меня по спине – на слабых ногах я едва ли не завалился вперёд, на низкую парту. – На свете есть хоть что-то, чего ты не умеешь?       Едко ухмыльнувшись, я все больше отводил взгляд в сторону – делал вид, что проглотил приманку, будто мне невдомёк, что подобные слова Кёджуро говорит каждому второму, и этому сопляку с серьгами, и тому, и другому, а я уже на что-то понадеялся.       — Да есть, конечно же, — отмахнулся я, сосредоточенно собирая весь свой хлам в школьную сумку.       — Тем не менее, ты прекрасно сыграл! — Голос Кёджуро пролетел над головами разбитых позором учеников и повис где-то под самым потолком. После этих слов весь шорох, разговоры и копошения словно затихли.        Я закипал от горечи, обиды, разочарования, стыда, ревности и до глупого отчаянной, никому не нужной любви, любви, любви!        — Ага... — Внезапно осипшим голосом выдавив, я замешкался, стоит ли раздувать что-то, но через пару секунд я понял: дело вовсе не в этом чёртовом выступлении. Закончив со мной, Кё пойдёт хвалить кого-то другого – вот, в чём дело и вот, что беспрестанно когтило моё сердце.       — Оставь вежливость. Это, конечно, очень мило, но я и так знаю, что сыграли мы ужасно. Иди уже, куда тебе там надо...       Выслушав это, Кёджуро затих, назло не двигаясь с места. Я поднял взгляд и увидел, что в классе уже никого кроме нас не было.        — Нет, всё-таки ты меня немного не понял. — Кёджуро – больной, не воспринимавший никакие колкости всерьёз – мотнул головой, и от того, как он мягко улыбнулся, моей деланой чёрствости был нанесён ощутимый удар. — Я и не говорил: «вы хорошо сыграли»...        Он бережно, словно живого зверька, взял со стула мою измученную за год мастерку и протянул её мне.       — Я сказал, что хорошо играл ты.

***

      — Даже разноцветные неоновые огни       Поют о сладких мечтах.       Осака ночью -       Это город любви, где гуляют па-а-ары...       Пока увлёкшийся Мичикацу сладостно выл в микрофон под чувственную энка, я от нечего делать покусывал соломинку. Доума время от времени лениво постукивал ребром пальца о стол в такт мелодии.       В караоке был приглушён свет – лишь мини-диско шар не под ритм песни, как-то невпопад озарял нас разноцветным сиянием.       — Сегодняшний день подведет нас ещё ближе, чем вчерашний,       К боли разлу-уки...        Выползнув из далёкого детства, мои истязатели – ожидание и невосполнимая тоска – не теряя времени, с нагулянным за столько лет аппетитом набросились на моё сердце.        — ... Мост Эбису, храм Ходзендзи,       Мне нравится... всюду, если я иду рядом с тобой...       — Я скучаю по Кёджуро, — сказал я, даже не вынув соломинку изо рта. Получилось что-то вроде: «я скуфаю по Фёжро»       — Всего три дня с начала каникул прошло – чего тебе скучать? Хотя, я тоже, — Доума, едва перекидывавшийся с ним словом, тяжело вздохнул, — он прямо как ходячая шутка, смотрю на него и всегда хочется смеяться. В смысле, Кё такой весельчак.       — ... Я должна быть счастлива рядом с тобой,       Но почему-то... моё сердце боли-и-и-и-и-ит.       Удивительно, что от такой протяжной и высокой ноты наши стаканы не разбились все разом.        Доума заулюлюкал – Мичикацу надо иногда подбадривать, иначе он будет стесняться демонстрировать нам свои исключительные вокальные навыки. Первое время приходилось хлопать ему едва ли не на каждой строчке песни.       — Он не просто весёлый, — продолжил я, стараясь не сильно мешать Мичи-куну петь, — у него ещё и очень добрая душа.       От смущения я даже не мог выразиться по-нормальному: слова, выходящие изо рта, казались колченогими и картонными, несовершенными и неподходящими. Разве можно было как-то описать то чувство, шевелящееся в самых глубинах сердца всякий раз, когда Кёджуро попадался мне на глаза?       — Свет витрин вызывает у меня грусть,       ... Принося сладкие мечты.       — Мне кажется, Кё мне нравится. — Твёрдо сказал я.       Телефон Доумы слегка завибрировал, загорелся экран – пришло уведомление от очередной подруги.        — Осака ночью -       ... Аказа, кто такая Кё?       Это город любви, где гуляют пары.       — Да... Да-да, он прикольный, — Сказал Доума, даже не подняв взгляд с телефона. — В смысле, понятно, почему он многим нравится.       — Нет, я про другое.       — А... — Судя по звукам, Доума забарабанил пальцами по клавишам. — Это замечательно, да, ты меня прям сегодня удивляешь, я вообще в шоке... Но любовь есть любовь, будь тем, кто ты есть! И всё такое. Мы всегда тебя поддержим.       — ... Я буду помнить каждую маленькую подробность ... Моей особой ночи с тобой...

***

      С появлением клуба вторник и четверг наполнились изводящим предвкушением: от одной только мысли, что Кёджуро снова навестит меня, причём как по часам ровно в четыре, я мучился волнением и едва ли мог усидеть на месте. Приходилось затевать с кем-то драку, шутливую или не совсем, дабы слегка стравить пар.       — Ну, мальчик-блондин, сдаёшься? Сдаёшься, а?       — Кх-х-х...        — Что-то тебя не слышно, — сладко пропел я, левой рукой увеличивая давление на его затылок – кадык мальчика упёрся в изгиб моего правого локтя. — Эй, эти кэндоисты даже не знают, что сдаются похлопыванием по татами или телу противника.        — Потому что главное никогда не сдава...        Не успел Мичи-кун закончить фразу, как Зеницу липкой от пота ладонью начал судорожно хлопать по моему предплечью.        Я слегка расслабил захват, разумеется, не собираясь отпускать так легко – с Зеницу может было и не очень интересно спарринговаться в стойке или партере, однако он так смешно пучил глаза, что я просто не мог не помучить его. К тому же то, что он был блондином, делало всё раз в десять интереснее.       — Как уроки прошли? — Спросил я, со спины сильнее стиснув ноги вокруг его корпуса – иначе гадёныш убежит как в прошлый раз и ищи-свищи.       — Нормально! Уроки нормально! — Заверещал он, жадно вбирая в рот воздух, пока была возможность.        — А Кёджуро сегодня к вам заходил?       — Да! Да, заходил!        — И какова же была цель его визита? — С напускным официозом спросил я.        — Просто поболтать!       Я прицокнул языком и вздохнул – получилось скорее кокетливо и мечтательно, чем раздражённо.       — Ах вот он какой... А вот меня ему лишь бы поругать, представляешь?       — Представл... К-х-х-х...        Ощутить присутствие Кёджуро за дверью легче лёгкого – никакие другие шаги не звучат так мощно и сердито.       — Что за ужас! — Прозвучал голос Кёджуро, напротив, ни разу не ужаснувшийся – в интонацию даже просочилась лёгкая нота ликования, словно этой минуты он ждал целый день. — А ну отпусти Агацуму-кохая!        — А что? Хочешь быть вместо него?       Дыхание Кёджуро разъярённо задребезжало – я тут же выпустил Зеницу и поднялся с пола.       Когда мы твёрдо стояли на ногах, Кёджуро, учитывая его вечное нежелание драться, показывал себя довольно неплохо – мог даже пару раз задеть грудь или живот, странно избегая моего лица, – но стоило делу перейти к партеру, как он начинал стремительно сдавать позиции.       — Осторожно! — Я едва успел подставить ладонь под его затылок, когда он повалился на спину. — Мог и головой стукнуться.        — Ну так не опрокидывай меня! — Сказал он, несмотря на недовольство в голосе, даже не пытаясь подняться.        В такие моменты меня поражала его безвольность: не смея шелохнуться, Кёджуро загипнотизированно смотрел, как я развожу колени и не спеша усаживаюсь сверху.       — Дело не в этом, — сказал я, поёрзав, дабы расположиться чуть выше, ближе к его груди, — ты хоть знаешь о укеми?        Кёджуро поджал губы, опустив взгляд – наверняка пытался вспомнить или догадаться, о чём я говорю. Ноздри его слегка раздулись, выпуская разгорячённые выдохи, по взбугрившейся на лбу венке пробежала капелька пота, а скулы в очередной раз покрылись красными пятнами.       — ... Просвети же меня. — Сдался он.       Как бы я ни пытался во время клубных собраний втолковать Кёджуро основы борьбы, он с непонятным рвением лез мне между ног и позволял сцепить лодыжки за его спиной – в общем, делал всё, чтобы вскорости заколотить ладонью из-за боли или удушения.        Но после, что удивительно, вставал с меня каким-то довольным и расслабившимся – следа не оставалось от прежней сердитости.       Не успевал я поправить задравшуюся едва ли не до подбородка майку, как слышал громкое:       — Пойдём-ка отсюда!       — Куда?        — Куда-нибудь! — Отвечал он, подбоченясь с блуждающей улыбкой на губах.       «Куда-нибудь» обычно означало либо близлежащий конбини, в котором Кёджуро с наслаждением втягивал в рот лапшу, либо любую из подвернувшихся во время шатания по улицам кафешек.        Я рвался угостить его, поэтому перед походом в это таинственное «куда-нибудь», обязательно пытался отжать немного карманных у сидящих прямо под рукой ребят, но всегда безуспешно.       Кёджуро очень не любил, когда я брал «в долг» (причём его совершенно не волновало, что Доума, а иногда и Мичикацу, без лишних вопросов и возражений всегда были готовы занять немного или заплатить за меня), поэтому приходилось плестись за ним с совершенно пустыми карманами. 

***

      — ... И часто ты это делаешь с кем-то?       Мы прятались в раскидистой тени дзельквы, нависавшей над бордюром – я облизывал ванильное мороженое на палочке, пока Кёджуро, давно закончивший своё, пристально смотрел на меня.        Сперва я даже не понял его вопроса. И со второго раза тоже не понял.        — Делаю что? — Улыбнулся я: Кё наконец заговорил со мной после долгой молчанки. — Имеешь в виду, гуляю? В последнее время только с тобой.        Я опустил взгляд на изрешечённую солнечными лучами тень под нашими ногами. Тишину возникшей паузы разбавляло настойчивое пение цикад.       — Нет. — Ответил Кёджуро с глубоким вздохом. Краем глаза я заметил, что его пальцы, сжавшие брючины на бёдрах, слегка дрожали. — Садишься так на кого-то и... Эм... Или...        — Борюсь? Ну, в клубе довольно часто. А что?       Не знаю, что именно Кёджуро не устроило, но он свёл густые брови к переносице.  Наверное, я сам просчитался. Кокушибо в тот день отсутствовал по болезни, поэтому никто не мешал мне скручивать трепыхающихся первогодок. В итоге, когда нагрянул Кёджуро, я сидел на изрядно вспотевшем Караку и уже готовился взять его руку на «рычаг».       — А то, что закрывать надо этот твой дурной клуб! — Кё решительно стукнул кулаком по своему колену, пока я пытался всосать тающие на глазах капли мороженого. — Сидишь часами с какими-то мальчиками и вытворяешь с ними не пойми что – думаешь, я это так оставлю? А вот и нет, это просто неприемлемо! — Закончив с мороженым, я молча дал ему палочку и обёртку. —  Неприемлемо! — Продолжал Кёджуро, услужливо засовывая мой мусор в свою школьную сумку. — Тебе лучше распустить свой клуб!        — Не-а. — Сказал я, поднимаясь с тёплого бордюра. Мою обтянутую рубашкой спину погладил лист какого-то цветочного куста – за нами располагалась целая клумба.       — Почему это? — Кёджуро вскочил вслед за мной.        «Потому что я хочу, чтобы ты продолжал приходить ко мне».       Отведя взгляд, вслух я сказал:       — Мне на тренировку пора. Если тебе по пути, можешь пойти со мной на остановку.        Когда мы вышли из тени, солнце начало печь нам головы.       Всё ещё ворча, Кёджуро безропотно пошёл со мной, а я, шагая рядом, старался как бы случайно дотронуться до его сухой ладони.        В месте наших коротких соприкосновений мои костяшки невыносимо сладостно жгло.

***

      — «Хочу – хожу в школу, не хочу – не хожу», да?       На язвительный вопрос Кибуцуджи-сэнсея Кокушибо безмолвно покачал головой.        — А со стороны это так и выглядит. — Учитель вздохнул, сложив пальцы пинцетом и ущипнув переносицу. — Справка когда?        — Справка будет. Дома осталась.       — Точно? А может, это просто... — Готовясь выдать искромётную шутку, сэнсей злобно усмехнулся. — ... Воспаление хитрости?        В мгновении короткой паузы я уловил шелест занавески, потревоженной ветром, и заметил, как оса бестолково пыталась влететь в закрытое окно.        Словно решив что-то про себя, а точнее прикинув собственный средний балл по химии, Доума разразился хохотом так пронзительно, что я едва ли не отпрянул.       — Ха-ха-ха! Да, точнее и не скажешь!        Спохватившись, я быстро понял, что к чему, тут же натянул болезненную улыбку, поглубже набрал в грудь воздуха и взял самую высокую ноту:       — И-и-и-хи-хи-хи! Да, что-то... Что-то у Мичикацу хитрость и вправду воспалилась!       Проводив взглядом спину нескрываемо довольного Кибуцуджи-сэнсея и сразу же стерев улыбку с лица, я умаливал судьбу, чтобы наш приступ льстивого веселья выкатился из недр его памяти в решающий момент – например, когда придёт пора ставить мне оценку.       Услышав шаги с лестницы, ведущей к нам на крышу, я сразу же предупредил Доуму. Тот покорно затолкал пачку сигарет себе в карман, а окурок лениво спрятал, придавив носком увабаки – по лицу было видно, что участившиеся визиты Кёджуро ко мне в клуб и на крышу особого восторга у него не вызывали.       Кёджуро бесцеремонно распахнул дверь, как всегда желая казаться раздражённым, но забыв, либо не попросту не сумев спрятать улыбку.        Как бы то ни было, чисто из приличия я каждый раз делал вид, что пойман с поличным, будто неустанные набеги Кёджуро на мою территорию не были единственной радостью моего дня.        — Сколько раз тебе повторять, что лезть на крышу запрещено?       — Бесконечность, — я зазывно похлопал по месту рядом с собой.       Вот тут что-то и омрачило этот момент волнующего, мимолётного ожидания, когда он усядется рядом, а я смогу наконец обвить его руку и начать что-то восторженно трещать.       По пути ко мне, Кё, для которого не очень-то и свойственно смотреть по сторонам, переглянулся с Мичикацу.       Волокно медленно свивающейся мысли оборвалось, когда я заметил, куда Кёджуро смотрит теперь.       Ядовито-сиреневая газовая зажигалка уж очень ярко выделялась на сером покрытии крыши.       Кёджуро сел рядом, бедром к моему бедру. Я привычно положил голову на его плечо, но оно тут же задёргалось в попытке меня стряхнуть.        — Ну хватит! — Я засмеялся и крепко обхватил его локоть. — Не видишь, как я утомился после всех этих уроков?       Кёджуро ничего не ответил, лишь надулся. Щёки его мягко порозовели от июньской жары, а я устроил голову поудобнее на обмякшем плече.        — Лучше объясни мне, что это такое. — Хмуро проговорил он, пальцем указывая на зажигалку. До этого момента я нарочно не обращал на неё внимания: обречённо пялиться туда уже не было смысла, ровно как и запоздало пихать в карман.        Я аккуратно убрал его вечно свисающую у лица прядь, прильнул к открывшемуся уху и зашептал:       — ... Если я расскажу, ты же никому не проболтаешься?       Кёджуро издал совсем неопределённый звук. Потом я сочинил, что мы взрываем петарды после школы.        — Ну ладно! Так и быть, никому не расскажу, — Кёджуро неуклюже отодвинулся, дабы дотянуться до зажигалки.       До самого конца перемены он показывал мне трюки с ней. 

***

      — Какая жалость... Я не подозревал, что Кибуцуджи-сэнсей так валит сопл... — Гёкко осёкся и с елейной улыбкой пoправился. — Учеников.       Больше заворожённый мягким колыханием бумаги, облепившей открытое окно, я слушал их разговор только краем уха.        — Мне кажется, он чересчур строгий. Только не проболтайся ему на сегодняшней проверке. — Доума дурацки надул губы. — Мало того, что постоянно снижает баллы всего-то за одну ошибку, так сегодня ещё и отчитал Мичикацу-сэмпая за больничный, хотя простудиться в сезон сливовых дождей – раз плюнуть. Даже позавчера лило как из ведра.        Я вздохнул и, растянувшись на пуфе, сцепил руки за затылком.       Как можно было докатиться до обсуждения погоды с тварью, которая носа наружу не кажет, было за гранью моего понимания. Тем не менее, Гёкко, сидя в той части клуба, куда из-за бумаги на окнах не попадал свет, поддакнул.        Раньше к нам в принципе не проникало солнце, но Кёджуро сказал, что в такой темени портится зрение, поэтому я сразу посрывал половину бумаги со стёкол.       Кокушибо как раз сидел в пыльных лучах света, зажато подтянув колени к себе. Обычно падкий на внезапные и не всегда уместные рассказы из жизни, будь то поучительные или просто «увлекательные», он напоминал мне старую, срабатывающую по случайному нажатию говорящую мягкую игрушку, способов заткнуть которую попросту не существовало. Странным было то, что оправившись от простуды, он теперь был странно молчалив.        Неужели обиделся? Из-за моей подобострастной насмешки, дабы угодить Кибуцуджи-сэнсею, или из-за того, что ещё перед первым уроком я дёрнул за хвост?       Хотя странное поведение началось с самого утра, когда я не мог его дозваться, из-за чего и дёрнул за волосы. Да и не припоминаю, чтобы он когда-то был таким чувствительным. А разозлись Мичи из-за этих мелочей, то к концу учебного дня совершенно точно выел бы мне весь мозг.        Но если не обида, тогда что? Может, плохое самочувствие? Или опять ругали дома?       — Эй. — Позвал я его в первый раз. Конечно, безуспешно. — Эй!       — Да?       — Правило клуба номер триста восемьдесят четыре: нельзя сидеть на полу без моего разрешения. — Я слегка подвинулся на фиолетовом пуфе. Пока Доума с упоением трещал о чем-то с Гёкко, Кокушибо с опущенной головой подсел ко мне. И всё ещё молчал.       — Как ты себя чувствуешь? — Спросил я, вглядываясь в его как обычно бледное лицо. — Ты довольно долго болел.        — Со мной все хорошо. — Ответил Кокушибо, кивнув. Очки слегка сползли с переносицы – тёмно-бордовые глаза смотрели поверх линз, но он почему-то не спешил поправлять оправу. — Нет причин для беспокойства, Аказа.       Кёджуро, как правило, приходил позже всех остальных, поэтому я успевал раскидать пацанов по местам и дать им какие-нибудь вздорные задания. В плохом настроении я поручал, например, уборку клубного помещения, а в хорошем – позволял делать за меня домашнюю работу. Отдыхать разрешалось только после исполнения этих нехитрых приказов.        Как раз когда я, закинув ноги на бёдра Кокушибо и дрыгая ступнёй с едва держащимся между пальцев шлёпанцем, помыкал подопечными, к нам без приглашения заглянул какой-то доставучий голубоглазый мальчик.        — Аказа, ты брал сегодня ключи от дома? — Спросил он, опираясь о дверной косяк и, чуть погодя, скривился: — Чем это у тебя опять воняет?        Доума поднапрягся.        — Нет, не брал. — Я ответно нахмурился и лёгким движением руки принялся прогонять непрошенного гостя – где это видано, чтобы человек, не успев переступить порог, начал хаять целый клуб, тем более мой? — В носу у тебя воняет.       Брат в долгу не остался и бросил мне связку ключей через всю комнату – со звоном они, вместо того, чтобы рассыпаться по полу, приземлились на раскрытую ладонь Кокушибо.       — Вот почему никто не любит твой клуб. — Сказал Хакуджи и вдруг обратился к Кокушибо, пялящемуся на брелок с львиной собакой.       — Йориичи, Аказа и тебя сюда затащил?       Несмотря на то, что в комнате стоял гул до потолка, ни один звук больше не достигал моего сознания.       Воздух вдруг как-то странно потяжелел.       Первые несколько месяцев настойчивого и целенаправленного преследования Мичикацу по всей школе (моё попранное самолюбие требовало реванша после двух проигранных схваток за школой), мне казалось, что Йориичи, о котором речь заходила изредка и лишь раздраженным тоном, был шкодливым семейным котом.        Почти за полгода знакомства с Мичи-куном я знал только то, что Йориичи воротит нос от колбасы, поэтому её не стоит пихать в его сэндвичи.        Эта ценная информация не помогла мне во время так называемой схватки – роняя парты, стулья и опрокинув вазу дико верещащего Гёкко, Йориичи был до того неуловим, что я даже кончиком пальца не мог коснуться его развевавшихся за спиной волос.       — ... Кажется, ты раздосадован, — пока паршивец произносил это, я раза два наступил кому-то на ноги и чуть не споткнулся об очередное препятствие, — но позволь мне объясни...        А в следующее мгновение я вписался во что-то твёрдое так резко, что клацнули зубы.       Несколько непозволительно долгих секунд мне понадобилось, чтобы прийти в себя – в глазах слегка потемнело, словно меня со всего размаху швырнули в каменную стену. Как оказалось, это была вовсе не стена, а спина застывшего в дверном проёме Йориичи – он замер, неуклюже вцепившись пальцами в косяк.       Меня, слегка контуженного лобовым столкновением, схватило за локоть нечто зловещее и надсадно орущее – с трудом мне удалось идентифицировать в этом Кибуцуджи-сэнсея.       Проверка совсем вылетела у меня из головы...        Ввинчивавшиеся в уши вопли воспринимались скорее как вибрации воздуха, а не осмысленная речь, поскольку прилив отупелой радости при виде Кёджуро, оказавшегося почему-то за спиной сэнсея, вскружил мне голову. Потерянно зацепив взглядом это светлое лицо, влекомый чудовищной силой не пойми куда, я уже совсем не понимал, что к чему. Оставалось лишь плестись за сэнсеем и смотреть на согнутого в три погибели Йориичи – этого-то тянули за раскрасневшееся ухо.       — Гады! Бестолочи!       Ища спасение, я обернулся и взглянул на Кёджуро как раз, когда он говорил дурням из моего клуба:       — Ну и ну! Я бы посоветовал вам навести порядок!       Суетливо обогнув Кёджуро, Доума стремительно догонял нас с такой улыбкой, словно моя перекошенная от боли в локте рожа – шутка.        — Подождите, подождите-ка! Вы же меня забыли!       По приходе в не совсем пустой кабинет замдиректора мы обнаружили розоволосую девочку, терпеливо ожидавшую там непонятно чего – может, пришла по поводу оценок, а может, как и нам, ей предстояло тут встретить кару.        Во всяком случае, когда Кибуцуджи-сэнсей потребовал объяснений, девчонка от страха прижалась к руке Кёджуро.        Не буду рисоваться: я тоже почувствовал лёгкую, скажем так, тревогу, и в следующее мгновение втиснул локоть Кёджуро себе в грудь с такой силой, что его потуги высвободиться были тщетны, а когда я нашептал, что локтем он, вообще-то, тыкает мне кое-куда, где особенно больно, и вовсе сгинули.        За три года систематических выговоров я давно определил, что Кибуцуджи-сэнсей в гневе имел привычку ходить из стороны в сторону и без умолку клясть всё, на чём свет стоит. Как раз в момент, когда он отворачивался, Доума успевал податься к моему уху и что-то насоветовать.       — Скажи, что ты просто расстроился, ведь Йориичи, получается, нас всех обманул.       Я сказал:       — Йориичи нас всех обманул, естественно я разозлился.       Наступила короткая пауза. Меня слегка повело в правую сторону – Кёджуро, в которого я намертво вцепился, перегнулся через девчонку и тоже нашептал что-то Йориичи.       — Извини меня. — Как мне показалось, Йориичи произнёс это вполне искренне. — ... Я перепутал тебя с Хакуджи-куном.       А вот здесь его актёрские навыки подкачали. Каждое слово, составляющее неумело прикрытое оправдание, было выдавлено из самих недр глотки – становилось очевидно, что Йориичи, подталкиваемый Кё, на деле не был никак заинтересован в собственной защите.       Тем не менее аргумент был настолько бредовым, что я не смог совладать со вспыхнувшей агрессией:       —  Перепутал? А по имени сегодня ты, хочешь сказать, не звал меня?       — Я всегда считал, что Хакуджи это фамилия. — Невозмутимо отбился Йориичи.        Со стороны казалось, что отвернувшийся к окну Кибуцуджи-сэнсей совершенно перестал обращать внимание на наши склоки. На улице начинало накрапывать.        Пока придурок слева не догадался дать мне подсказку, пришлось выдерживать невыносимую паузу. Удивительным образом моя любовь трепать языком совершенно не распространялась на серьёзные перепалки, требующие взвешивания каждого произнесённого слова. Обычно в конфликтных ситуациях я либо тотально игнорировал раздражитель, либо, если обстановка располагала, лаконично предостерегал – и если даже эта мера не имела эффекта, в ход шли кулаки.       — Хм-м... — Дыхание Доумы защекотало ухо, я слегка поёжился. — Что ты как маленький? Ну спроси, зачем тогда Йориичи целый день провёл в нашем классе.        Не успел я рот открыть, как Кёджуро дёрнул руку, потянув и меня вслед за движением.        — СЭНСЕЙ! А НА ВСЮ КОМНАТУ СЛЫШНО, КАК ЭТОТ АКАЗУ СИДИТ И НАУСЬКИВАЕТ – ТАК РАЗВЕ МОЖНО?!!        Оказалось, разъярённый крик Кёджуро обладал таким же разрушительным воздействием на барабанные перепонки, что и крик Кибуцуджи-сэнсея.       — ... На всю комнату слышно только то, как ты орёшь. — Я отодвинулся и, словно это могло помочь мне избавиться от навязчивого звона, пару раз зажал слуховой проход козелком.        — Доума, отсядь.        И должно быть, я ещё плохо слышал.       Не могло быть такого, чтобы Кибуцуджи-сэнсей, всегда отвергавший самые резонные просьбы – в жару даже нельзя было открыть окно, на уроках никогда не давалось разрешение пойти в туалет, а на парте запрещено иметь что-либо кроме тетради и ручки не только во время контрольных, но и на обычном объяснении темы – вдруг взял и покорно выполнил требование ученика из другого класса.       — О, а можно я на ваше кресло сяду? — Наивно спросил Доума, вставая. — Всё равно стоите.        — НЕТ.        В итоге Доума притулился на подлокотнике возле Йориичи (места не хватало, двигаться я, несмотря на подталкивания Кё, не собирался).        — Я выводы сделал. — Кибуцуджи-сэнсей произнёс это после затянувшейся тишины. Надеясь в очередной раз выйти сухим из воды, я впился взглядом в его спину, обтянутую крестом подтяжек. — Аказа, освободи помещение к понедельнику.       — Подождите... — Жалобно начал я, приоткрыв от удивления рот.        Кибуцуджи-сэнсей резко обернулся.       — Это была последняя капля. Я уже сбился со счёту, в который раз Кёджуро приходит и жалуется на твой кружок.        В полной растерянности я обратил взгляд на Кёджуро.       Виноватое выражение его лица дало мне знать больше, чем слова.        Ситуацию быстро перевернули с ног на голову ловко подобранные сочетания слов и переиначивание событий так, что из общего с действительно происходившим новая интерпретация имела лишь очертания.       Доума, почуяв, что тоже может попасть под раздачу, клялся, что в чём бы не обвиняли, он не виноват; что о перевоплощении Йориичи в Мичикацу знать не знал и что, конечно же, останавливал меня (словесно), когда я погнался этим же Йориичи.        В довесок он не забыл вскользь намекнуть, что если и делал что-то плохое, то исключительно по моей указке.       Кёджуро напротив, отчаянно брал вину на себя, утверждая, что сам подговорил Йориичи.       В какой-то момент Кибуцуджи-сэнсей, устав от галдежа, фирменным жестом поднятого пальца призвал всех к тишине и вытащил мобильник из кармана брюк.        Из динамика, приложенного к его уху, долго-долго шли гудки.       Пугающие догадки лезли в голову одна за одной: что, если сэнсей решил обзвонить родителей? Или того хуже, связаться с таинственным директором Убуяшики, поговорить о нашем плохом поведении?       — Здравствуй, Мичикацу. — Вопреки моим опасениям произнёс Кибуцуджи-сэнсей, причём таким тоном, словно дозвонился до старого друга. — Как ты себя чувствуешь?        Я старался не подавать виду, что подслушиваю: из трубки тихо донёсся какой-то скрежет, ничего общего не имеющий с медлительным, тянущимся как патока, голосом Мичикацу.        Кёджуро беззастенчиво подался вперёд и для лучшей слышимости приложил руку к ушной раковине.        — Понятно. — Холодно сказал Кибуцуджи. — По голосу ясно. Ближе к делу: ты знаешь, что твой младший брат сегодня сделал?        Судя по скептическому: «какой из?», Кокушибо либо не до конца раздуплился, либо попросту не допускал возможности, что Йориичи мог как-то облажаться.        Как я понял по многочисленным повторениям, Кокушибо переспрашивал у Кибуцуджи буквально каждое слово. В какой-то момент наступила тишина.        — ... Послушай, это не причина поступать так.       Я не расслышал, что именно Кокушибо там сказал, но ответ Кибуцуджи прозвучал на удивление мягко. Впрочем, следующая же фраза зазвенела холодом.       — Получается, это ваша общая вина. Ему ведь ничего не мешало тебе отказать.  Зажмурив глаза, чтобы полностью сконцентрироваться на своём не очень-то и остром слухе, я ценой огромных усилий расслышал: «... я надавил... на него» и «слишком долго болею... мне не нужны были пропуски...».       Дальше Йориичи как-то длинно и замысловато извинялся, кланяясь. Поначалу казалось, что он пытался избежать наказания, но в какой-то момент правда раскрылась мне в его мимолётном изломе интонации.        Йориичи правда раскаивался.       — ... Я не знаю, можно ли людям с зашитой перегородкой сердца так нервничать, но мне в любом случае не стоило напрягать вас...       Кибуцуджи вздрогнул и впился в него поражённым взглядом.       В чём, собственно, дело?       Может, это такая странная метафора? «Зашитая перегородка сердца» – наверное, имеется в виду разбитое? А причём тут это?       — Свободны. — Сказал Кибуцуджи, не дав Йориичи закончить.       Гурьбой нас высыпало из его злосчастного кабинета. Осталась там только девочка, принёсшая, как выяснилось, какие-то бумажки.       Какие именно – неизвестно, поскольку я, ощущая отчаянную и непонятную горечь, как будто со мной очень мерзко обошлись, стремился убраться оттуда как можно скорее.        — Аказа! — Кёджуро подорвался. — Аказа, подожди!        Из воспоминаний выплыли увиденные в детстве сухие листья на земле, смятая банка из-под колы, сильно бросающаяся в глаза на фоне серого асфальта, далёкие разговоры стариков, сидящих на бордюре и, несмотря на закон, играющих в азартные игры на смешные суммы.        Я так хотел увидеться с отцом.       Только услышав о том, что мы скоро навестим его в палате, я за несколько дней успел прожужжать и маме, и брату все уши.       От ожидания невозможно было усидеть на месте.       Поэтому, когда час настал и хотелось добраться до городской больницы как можно быстрее, я раскричался, услышав, что мама забыла в квартире сумочку. Это означало, что мне придётся туда подняться, дотянуться ключом до замка двери, забрать и снова спуститься.       Мама сказала, если я не послушаюсь и не понижу тон, она просто оставит меня здесь.        В свои десять я уже понимал, что это, как и «будешь вредничать – отдам той тёте», лишь пустая угроза. Может, меня и отругают, но я всё же останусь при своём. К тому же, в оставленной сумке виноват не я.        В итоге Хакуджи, устав от нашего переругивания, пошёл сам.        С опущенной головой я сел на заборчик палисадника возле самого дальнего подъезда. Ничего не видя кроме асфальта перед собой, сидел и ждал, когда же меня позовут.        Долго ждал, но никто всё не звал.       Тогда я поднял голову и, искренне ничего не понимая, принялся нарезать круги по двору, выглядывать из-за углов домов, докапываться до сидевших на улице старикашек – где моя мама?       С вырывающимся из груди сердцем, в порыве отчаяния я взбежал по лестнице и заколотил в собственную запертую дверь, но никто мне не открыл.        Тогда я ещё больше разозлился. Захотелось уйти куда-нибудь и не возвращаться, но только начав перебирать возможные варианты, я понял, что это глупая затея.       В этот час додзё закрыто. О бабушках и дедушках не могло быть и речи: по папиной стороне они умерли ещё до моего рождения, а по маминой – жили в маленьком городке далеко отсюда. Других родственников у меня не было.       В те годы друзей я также не имел. Одноклассники избегали меня,  думая, что я могу заразить их туберкулёзом, а на секции разница в возрасте с другими детьми была огромна: пока мне было десять, остальным уже исполнилось по четырнадцать или по пятнадцать.       Казалось, всю жизнь я прислушивался к разговорам за некой шторой, следил за тенями на ткани и считал себя причастным, но стоило приоткрыть завесу, как шум стих, силуэты растаяли и выяснилось, что я был совершенно один.        Мне не вспомнить, как я убивал время, ожидая маму с братом, но небо вокруг солнца уже раскалилось докрасна, когда они вернулись. На затёкших ногах я двинулся навстречу.       — Что тебе следует сказать? — Спросила она.       Я попытался сглотнуть слюну, но по пересохшей глотке не прокатилась и мало-мальская влага.       — Я больше так не буду. — Было моим сдавленным ответом.        Хакуджи тихо сказал, что они обязательно возьмут меня с собой в следующий раз.       Тогда мама погладила меня по волосам, и я вцепился в её юбку, желая только одного: чтобы меня никогда, никогда больше не оставляли позади.        Кёджуро схватил меня за руку, но, впрочем, через несколько мгновений переместил пальцы на рукав.        — Аказа, ты злишься? — Спросил он с тревогой в глазах.        Попробовав дёрнуть руку, я быстро осознал, что, как и в прошлый раз, мне не выпутаться, если Кёджуро сам того не захочет.        Навалилась невыносимая усталость. Я готов был сказать что угодно, лишь бы меня оставили в покое.       — Да не злюсь я на тебя. Мне просто нужно собираться на тренировку.        — Да? — Он блекло улыбнулся. На самом деле я был непередаваемо зол, но почему-то не мог не испытать облегчение, увидев, что тревога ушла с лица Кёджуро. — Слушай, давай проведу тебя?        В деланном раздумьи вознеся взгляд к потолку, я дёрнул плечом.       — Лучше пойди с ним в мой клуб, — свободной рукой я указал на Доуму, нескончаемо что-то тараторящего безмолвному Йориичи, — скажете ребятам, что на сегодня всё. Гёкко на место поставите и покормите, а не то будет верещать. Как всех выведете, дверь на ключ закроете и свет выключите.        — Гёкко? Это кто? — Спросил Кёджуро, всё не отпуская мой рукав: он опомнился и разжал пальцы лишь когда я снова начал вырываться.        — Увидишь. — Вздохнул я, до смерти устав от этих разговоров. — Йориичи, ключи мои дай.       Дорога домой показалась ужасно долгой.        Всё время, на протяжении которого пришлось, вцепившись в поручень, стоять в облипку с другими пассажирами, я провёл в размышлениях. С тёмного неба на землю обрушивался дождь.       Неужели Кёджуро не понимал, насколько мне это важно?       Будь я на его месте, мне бы в голову не пришло просто прийти и разрушить то, что ему дорого.       Может, Кёджуро не этого хотел? Тогда зачем было так далеко заходить?        Раздумья запутывали только больше, и перейдя порог своей квартиры, я окончательно вымотался.       Судя по обуви, папа был дома. Более того, как я увидел позже, он стоял у плиты и тушил овощи. Я бесшумно снял промокшую рубашку и, оставшись в чёрной майке, повесил на стул в кухне.        — Как дела в школе? — Спросил отец, обернувшись и подслеповато сощурившись.       В последние годы, точнее, когда я ещё красил волосы в чёрный, он  иногда путал меня и Хакуджи – всему виной ухудшающееся зрение.        Сейчас, когда у меня давно отросли розовые корни, различать нас стало наверняка легче.        — Не знаю, — буркнул я и не дожидаясь, когда он спросит, в чём дело, выложил все за милую душу.

***

      Под слепящим у окна солнцем я, щурясь из-за разлившихся по рукам лучей, нежно и тщательно протирал каждую травинку, лепесток и листик взлелеенных Кибуцуджи-сэнсеем растений.       Суеверие, что они «чувствуют плохую энергетику» можно смело предать огню: будь оно так на самом деле, каждый цветочек бы давно сгнил на этом несчастном подоконнике.        — Так и надо с хулиганами. Только знаете, что другим жизнь портить, — злорадствовал Гёкко, прикрыв малюсенькими ладонями свои мерзкие зелёные губы.        Я думал запихать тряпку ему в рот, да замешкался, полоская её.        — Заткнись, Гёкко. — С неизбывным раздражением опередил меня Кибуцуджи-сэнсей, не подняв взгляд с газеты.       Ох, как же он меня теперь не любил.        Точнее сказать, ненавидел! И относился крайне несправедливо, не слушая моих мольб пересмотреть решение насчёт кружка или хотя бы поменять куратора (я согласен был даже на Кёгая, но предпочтительнее всего был Химеджима-сэнсей – он слепой и, чтобы не пугать детей мутными глазами, ходил в тёмных очках).        Уговоры, лесть, уступки – всё было тщетно. Кибуцуджи-сэнсей никогда не менял однажды сделанное решение.        — Тщательнее протирай. — Его холодные слова вонзились в мою сгорбленную спину.       — Угу...       Третий день я брёл, пытаясь найти причину, по которой Кёджуро поступил именно так.        Ответ, конечно, не припрятался на его опалённой солнцем абрикосовой щеке, но я всё смотрел и смотрел туда, удивляясь своей безрассудности больше, чем его.        Мне всё равно хотелось уткнуться носом в волосы Кёджуро, обвить его руками и бесконечно преданно прижиматься губами к его обжигающей щеке.        Ближе к концу школьного дня я оторопел, услышав от Кибуцуджи-сэнсея, что клуб, так и быть, можно не закрывать, но если выкину ещё одно такое коленце, то мало не покажется и так далее.        — Спасибо! Обещаю, такого больше не повторится! — Лепетал я вне себя от счастья. Кибуцуджи-сэнсей поджал губы, словно моя радость была ему крайне неприятна и он только ждал шанса её разбить.       — Ты не меня благодари, а Кёджуро. Не будь его, вы всей оравой уже собирали бы вещички из клубного помещения. Это ясно?       В его практике излюбленным жестом было уничижительное тыканье пальцем ребёнку в башку, чаще всего именно в лоб – похоже, сэнсей просто воспринимал словосочетание «вбить знания» слишком серьёзно.       — Ясно. — Сказал я, жмурясь от неприятных ощущений. Иногда, если Кибуцуджи-сэнсей был слишком зол, то бил пальцем в лоб настолько сильно, что казалось, можно получить сотрясение.        — Цени такого друга. Ответственный, видно, заботится об окружающих, а оценки, оценки-то у него почти отличные, такого бы и нам в класс... Ты, балда с ушами, даже рядом не стоишь. По коридорам только знаешь бегать да нервы мне мотать.       — Вообще-то у меня тоже отличные оценки... По физкультуре.       — А о взрослой жизни ты хоть иногда задумываешься? Куда тебя возьмут с твоими магазинными кражами в личном деле? Никому ты не нужен без хороших оценок и экзаменов, какие бы медали по своему карате не забрал. Это ясно?        — Ясно. — Я не стал говорить, что боевое искусство, которому я отдал двенадцать лет жизни, называлось сорью, а не карате. Кибуцуджи-сэнсей никогда не любил, когда ему указывали на ошибки.       После этого я рванулся к Кёджуро, прыгнул и повис на нём в приливе сокрушительной, почти что детской радости. Улыбка не сходила с моего лица так долго, что щёки начали болеть.       Это Кёджуро что, ради меня сделал? Пошёл Кибуцуджи-сэнсея уговаривать, поручился за меня?       — И знаешь, знаешь, что потом сказал? Ценить тебя, мол, ты заботишься обо мне – это так и есть? Скажи же?       — Да слезь ты с меня! Пустяки это! — Дёргался Кёджуро, конечно же, от простого смущения, когда я уже начал увлечённо трепать ему волосы.        Я болтаю много без преувеличения – так, что у многих может просто закружиться голова.        С детства привычка такая, откуда взялась, не знаю. Помню, мама меня отучить пыталась, и даже, кажется, получалось – как я начинал болтовнёй докучать, давала оплеуху, и из моей головы напрочь вылетало, что сказать хотелось.        С папой вообще другая история! Заведёшь так длинный рассказ о злоключениях в городе, где проводились соревнования, там ещё набережная была и море, а в море прицепилось что-то склизкое, мягкое, норовящее выскользнуть из пальцев – пакет что ли? А нет, медуза дохлая!        И вот на части мёртвой медузы, победного в голову, награждения или выставления оценок – короче говоря, кульминации любого рассказа – внезапно оказывалось, что папа уже пять минут тяжеленным взглядом прожигает какую-то особо неприятную ему точку в стене, конечно же прослушав всё от начала и до конца.        Хакуджи слушает вполуха, вечно задаёт глупые вопросы и почему-то интересуется именно самой незначительной частью рассказа – просто мучение какое-то.        Мичи-кун, несмотря на собственную страсть почесать языком и растянуть короткую историю раза в два, только почувствовав, что я увлекаюсь, описывая блистательный нокаут на недавнем чемпионате UFC, бормотал нечто вроде: «Мне... Неинтересно» или «... Зачем ты это рассказываешь?».        Другое дело Доума. Где надо поддакнет, нужное слово подскажет, задаст наводящий вопрос и выслушает тебя с прилежным интересом от начала и до конца.        Проблема была в том, что слушал он уж слишком внимательно – стоило ослабить бдительность, как сказанное могло обратиться против меня же.        Но кроме Доумы никто и не хотел меня слушать.        — Надо же, — вместе с этими словами из его разомкнутых губ вышел клуб дыма, — и вправду очаровательно! От кого я такого хитрого хода не ожидал, так это от, казалось бы, простодушного Кёджуро-куна: мало того, что он создал тебе проблему, так ещё и обернул всё так, что ты теперь ему благодарен, вроде бы у него в долгу и чуть-чуть виноват. Филигранная работа... Ай! Бить-то зачем?       Пока Доума, заткнувшись, потирал ушибленный висок, Мичи-кун меланхолично вставил своё слово:       — ... Как я понимаю, Ренгоку так и не снизошёл до извинений перед тобой?       — Да что вы заладили? — Всплеснул руками я. — Хорошие новости тут докладываю, а вы всё к мелочам цепляетесь – оба небось спали и видели, как мой клуб закрывают.        — «К мелочам»?.. — Спросил Мичи-кун ещё озадаченнее и оглядел меня с ног до головы.        — Ах, это даже немного грустно. — Доума вытер уголок глаза.        С приближением экзаменов учителя оказывали на нас всё больше и больше давления. Каждый второй считал своим долгом завалить домашкой по горло или заставить без продыху работать на уроках (читай усиленнее прятаться под партой или за широкой спиной впереди сидящего).       В классе всё чаще можно было услышать разговоры о том, как подготовка к экзаменам, секции и сама школа в принципе утомляют.        Ожидаемо, Кёджуро не обошёл этот всеобщий психоз. С каждым днём тени под его глазами становились всё глубже и глубже.        — Это что такое? — Спросил я как-то раз, взяв его за подбородок, лишь бы оторвать от этих учебников с формулами.       Туманный взгляд Кёджуро блуждал по всему моему лицу.       Медленно уголки его губ приподнялись в сонной, жутко усталой улыбке – так пьяница упоённо ухмыляется, положив тяжёлую голову на подушку.        — Это? Алгебра... — Пробормотал он, не сводя с меня взгляда.        — Нет, под глазами у тебя что? Ты совсем не спишь?        — Как не сплю? Сплю! — Вспылил он. — За три дня часов... Девять?        Пальцы мои скользнули по слегка шершавому подбородку Кё, прежде чем я щёлкнул его по носу.        — В таком случае нет никакого толку от твоих домашек. На сонную голову учиться бесполезнее, чем писать цифры на текучей воде, ты знал?       Равнодушно пробормотав: «вот оно как», Кёджуро, заправил прядь за ухо и вернулся к своим записям.        — Эй, ты меня не услышал? — Пришлось требовательно помахать рукой ему перед глазами. — Если устал, лучше иди домой и отдохни.        И я не мог не усмехнуться: знал ли Кёджуро, как забавно выглядит, когда слегка поджимает губы раздражении?       — Нет. — Упёрся он, пытаясь убрать мою руку. — У меня всё равно кэндо через полтора часа.       — Ну вот, как раз отдохнёшь дома перед тренировкой. — Произнёс я. Видя попытки Кёджуро схватить мою мельтешащую у него перед глазами ладонь, я сжалился и позволил ему поймать моё запястье.       — Нет. — Твёрдо повторил, сразу же опустив сосредоточенный взгляд на свою тетрадку.       Лоб у Кё разгладился, когда левой рукой он пригвоздил мою руку к полу, где мы свалили сумки и разбросали вокруг цветастые письменные принадлежности.       — Почему? — Спросил я предполагаемо у Кёджуро, а на деле в пустоту. Прикусив нижнюю губу, он карандашом начал выписывать решение задачки, прослушав мой вопрос. — Эй, почему?       — Потому что хочу посидеть с тобой.        Слова эти ввели меня в необъяснимую оторопь. Сердце налилось, потяжелело в груди сладостным томлением и почему-то несколько секунд настойчиво кололо...        Я, затихший и бесконечно благодарный, что Кё не отталкивает меня в очередной раз, переплёл с ним пальцы.

***

      Со временем в плотном графике Кёджуро едва ли удавалось выкроить час в неделю после школы, чтобы навестить меня в клубе – что уж говорить о походах на крышу.       — Кёджуро, ты... — Лепетал я бледными губами, стараясь уклониться от несущихся в коридоре первогодок и не отставать от Кёджуро. — Ты так занят в последнее время. Это же всё курсы подготовки, да?       Его короткое «да» донеслось до меня отдалённо – я всё-таки врезался в какого-то пацана, из-за чего слегка оторвался.        — Сильно устаёшь? — На выдохе спросил я уже после того, как пихнул помеху локтем в ребро и чуть поравнялся с Кёджуро.        — Совсем нет.        — Это хорошо. Слушай, а может, сходим куда-нибудь? Если у тебя найдётся время. — Почти задавленный гулом толпы, мой голос звучал слегка отчаянно.       — Я бы с радостью!       Кёджуро слегка обернулся и посмотрел на меня краешком смеющегося глаза. Под этим взором само моё естество подобралось, напружинилось от заполняющего до краёв счастья: тревожные мысли, кишевшие в голове, растворились, как песочный замок под кипельной волной.       Как это глупо: думать, что Кёджуро начал избегать меня! У него просто дел по горло, вот скоро всё образуется, будет как раньше...        — ... Но не могу сказать точно, когда появится такая возможность. — Договорил Кёджуро, вновь отвернувшись.        В редкие моменты, когда он всё-таки захаживал ко мне, я, развалясь рядом на полу, вытягивал шею и заглядывал, что же такое выходит из-под синей ручки, какие вычурные, чудесные буквы или иероглифы вырисуются на бумаге. Нос слегка щекотал запах свежих чернил, пока я внимательно наблюдал за микроскопическими и от этого не менее изящными движениями пальцев.       — А почему когда я пытаюсь таким же почерком писать, у меня не получается? — Спросил я, взглянув на затенённое из-за лёгкого наклона спины вперёд лицо Кёджуро.       Он снова делал какие-то задания, сидя на полу.        — Надо практиковаться. — Просто ответил Кё. — Это не очень сложно.       — А Кибуцуджи-сэнсей говорит, что я ужасно пишу. Мол, тетрадь это лицо человека и...        — Аказа, — обрубил Кёджуро, — ты  меня нарочно отвлекаешь?       Я замолчал на полуслове и потупил взгляд. Затем почему-то улыбнулся, неловко, умоляюще.       — Нет, конечно. — Я примирительно провёл рукой по плечу Кёджуро. — Прости.        — Ничего.       Тревога затрепыхалась в тесной грудной клетке. Я медленно убрал руку, но кожу покалывало, словно обожгло огнём.       Тяжелые мысли мучили меня всё сильнее. Невозможно уже было не заметить убывающий интерес Кёджуро, его рассеянность и вечную усталость рядом со мной, а может и из-за меня.        Часто казалось, будто есть два Кёджуро: тот, с которым я познакомился, был нежен голосом, улыбчив, заботлив. Но именно того, кто открылся мне впоследствии, кто болезненно скручивал моё сердце, я полюбил до одури.        Сжимая в руке велосипедный замок, дабы попасть в скважину маленьким ключом, я чувствовал, как кровь бурлит во вздувшейся на лбу вене.        До ушей доносился смех стоящего неподалёку Кёджуро.       Он беззаботно трещал о чём-то с Танджиро.        И саму мою душу выворачивало не столько присутствие этого поганца, сколько то, как легко он умудрялся вызвать у Кёджуро улыбку. Улыбку, которую с недавних пор я видел так редко.       В измученном, затопленном горечью сердце вспыхнул гнев: да сколько это может продолжаться! Наброситься бы на Танджиро, взять за ухо и насильно оттащить! Или спросить у Кёджуро, вечно непонятного мне, запутанного до крайности Кёджуро – что же, по-твоему, ты делаешь?       Боль не утихла, даже когда Танджиро убрался. Не утихла, потому что с каждой секундой произошедшее всё ощутимее давило на меня, переплавляясь в воспоминание о том, как я позволил Танджиро уйти, забрав с собой улыбку Кёджуро, а следовательно, подло обыграв меня.        — Кёджуро... — Позвал я почти отчаянно, стоя, как дурак, у своего замызганного и ржавого велосипеда.       — Да, Аказа? — Кё обернулся, лишь заслышав меня. Жалкие нотки в моём голосе встревожили его, а может – поманили. Уже в очередной раз я томился под его немигающим взглядом.        — Ты сейчас тоже домой? — Ляпнул я, лишь бы что-то сказать и оттянуть момент, когда он уйдёт с велосипедной стоянки.        Кёджуро бодро кивнул.        Я завороженно пронаблюдал, как порыв ветра шаловливо перебрал его передние пряди. Безо всякого отчёта моя рука потянулась, чтобы отвести волосы от губ Кёджуро.       — Ты... — Слова едва выходили из моего горла, пока я пытался выдержать пристальный взгляд золотых глаз. Чёрные зрачки вытеснили красный обод почти полностью. — Кёджуро, ты мне нравишься.        — Я помню, — он легко усмехнулся, — ты ведь мне это уже говорил.       Разве?       Наверное, Кёджуро путал, а может, просто сходил с ума.       Что-то тёплое, сладкое, изнывающее обжигающей волной взыграло во мне – медленно обхватив затылок Кёджуро, путаясь пальцами в его волосах, я наклонил податливую голову ниже.        Ни к кому прежде я не прикасался так нежно.        И никогда в жизни я не припадал к чужим губам так отчаянно.       Поцелуй продлился от силы несколько секунд – этого едва хватило, чтобы ощутить губы Кёджуро.       Отстранившись в мороке, со сбитым дыханием я пьяно посмотрел на его красные губы, легкомысленно потянулся было ещё раз, как Кёджуро вмиг сбросил мои руки с себя.        — Что ты делаешь? — Осипшим голосом выдавил он, глядя на меня круглыми глазами.        Земля плыла под моими ногами. В медленно накатывающем ужасе я наконец осознал, что натворил.       Против воли по лицу моему расползлась нервозная ухмылка – яростный блеск глаз Кёджуро дал мне понять, что усмешка эта ему ужасно не понравилась.       — Слушай... Слушай, я это несерьёзно... — Уже чувствуя, как Кёджуро ускользает и отдаляется с каждой секундой, я шептал, почти задыхаясь. — Просто шутка.       Он отшатнулся как от пощёчины.       Из его неразборчивого лепета слова: «неправильно», «бессердечно» и «мерзко» бурей прошлись по моей душе.       — Кёджуро, ну злишься же, да? — Я рванулся вслед за ним и схватил за руку. — Не сердись... Хочешь – ударь меня.       Кёджуро резко обернулся – сердце подпрыгнуло, я зажмурился, ожидая хлёсткой пощёчины и острой боли, несущей за собой скорое примирение.        Но ничего не последовало.       И никакой удар, никакое оскорбление не могло бы ранить мою душу так, как ранил взгляд Кёджуро, полный разочарования, боли и презрения.       — Что с тобой не так? — Лишь спросил он. 

***

      Стиснув зубы, я гнал на велосипеде, не глядя прохожим в глаза и едва ли сбавляя скорость даже там, где её стоило бы сбавить.       Рассечёной раной кровоточил над головой закат – я ехал и ехал, не жалея скрипучую цепь и стискивая руль до впивающихся в ладони крошек ржавчины.       По мере приближения к дому здания становились всё уродливее, а усталость начала отдаваться болью по всему телу.       Когда на повороте колесо напоролось на что-то, я не справился с управлением то ли от неожиданности, то ли от изнеможения: велосипед стремительно завалился вбок, и я проехался по асфальту выставленными локтем и коленом.       Поначалу не чувствовалось боли, но постепенно в местах, где кожа разодралась, накапливалось жжение. Кроме того, что брючина на правом колене и рукав на локте были порваны, их теперь пачкала ярко-алая кровь, струящаяся из ссадин.       Вместо того, чтобы встать, перекатился на спину и посмотрел на пронзающую небо красно-оранжевую полосу.        Из-за слёз казалось, будто она пульсировала.