Лекарство от боли

Ты точно доволен? С лекарством от боли должно быть немножечко проще Пусть ночь станет днём Идём же, идём, остальное расскажешь попозже

      Зависимость Саши с каждым днём всё набирала обороты, росла в геометрической прогрессии и не хотела отступать ни на шаг.       Алёна приходила всё чаще, и всё чаще Трусова встречала ее с расширенными зрачками, трясущимися руками и красным от токсичных веществ носом. Лёд был не самым дерьмовым, что продавали на улицах, но слизистая уже через пару месяцев была убита просто в хлам, постоянно чесалась и горела адским пламенем. Под носом появился химический ожог, под глазами — синяки, кожа бледная, глаза расфокусированы.       Всё, как в учебнике биологии, следом за надписью «после» и печальным рассказом об очередном плохо кончившем наркомане. Трусовой всегда было с этого смешно: убивала жизнь и обстоятельства, а не наркотики — они лишь добивали, если не знать меры.       Саша всегда считала, что знает меру.       Трусова, которая до этого брала абсолютно разные наркотики, окончательно перешла на один-единственный — голубой лёд, аргументируя себе это тем, что его спокойно можно употреблять в любом виде. Его можно было глотать, в кровь раздирая глотку; курить, откашливаясь ночами; колоть, чем Саша иногда успешно пользовалась; и, наконец, нюхать, что она делала регулярно. В тумбочке постоянно лежала четверть пакетика, которую Саша покупала каждую неделю.       Трусова все меньше ест, но много пьет газировку, потому что это спасает от тошноты, которую она изредка ловит при отходах. У работодателя чаще появляются претензии к отправленной работе, которую Саша делает, конечно, полностью вслепую. Она почти не выходит из дома, вдыхая свежий воздух только вместе с приходом Ани, которая по своему обыкновению распахивает настежь все окна. Щербакова снова бессильно машет рукой на все нотации, потому что Саша просто-напросто не может её понять в таком состоянии. Она не слышит практически ни слова, смотря всё время куда-то сквозь.       Алёна появилась в зале, пряча руки за спиной. — Привет.       Саша переводит на неё ничего не видящий взгляд, Алёна упорно расплывается, множась в глазах, как голограмма. — Алён… — О, мисс беспомощность.       Трусова переваривает её слова, и сквозь толщу мыслей пробивается только одна: пиздец, я обдолбанная. — Не хочешь отрезвиться? — Как? — как вырвался этот вопрос, Саша не поняла — она ведь не хочет. — Хоть в душ сходи.       Саша не ответила ей. Она встала, шаткой походкой направляясь в ванную, по пути собрав все стены плечом. Как только дверь за ней с хлопком закрылась, Трусова облокотилась на нее, пытаясь собрать себя в кучу и переставить одеревеневшие ноги в кабинку.       Холодная вода отрезвляет. Даже ледяная. Забавно, ведь вода — тоже лёд, но её действие абсолютно противоположное. Даже если Саша заболеет, она не расстроится — чувствовать себя будет примерно также. Эта мысль забавит Трусову и она почти захлёбывается водой, смеясь, как сумасшедшая.       Девушка еле как выбирается из душевой кабинки, чуть не переломав себе ноги.       Полотенце как-то непривычно царапает нежную кожу, но Саша, морщась, надевает ту же одежду и выходит к Алёне. Косторная ждёт её перед телевизором. — Лучше? — она всматривается во всё ещё расширенные зрачки Саши, разочарованно вздыхая. Будто Алёна действительно надеялась, что душ поможет.       Святая наивность.       Саша давно пытается искоренить в себе всякую надежду — чудеса бывают на Домашнем и Диснее, которые у неё, слава Богу, не ловят. — Хуй знает.       Саша грузно валится на диван. — Фильм? — Косторная, как обычно, быстро закрывает тему, делая вид, что всё хорошо.       Всё ведь действительно хорошо? Так Саша отвечает, когда приходит Аня, которая вечно смотрит на неё и угрюмо качает головой. Будто каждое слово Саши — неправда, а действие — укол в вену. — Включи «После». — Ты если хочешь порнуху посмотреть, так и скажи, — хмыкает Алёна. Саша вбивает в поисковик первую часть, промахиваясь с половиной букв. — Если я захочу, я посмотрю. — Не сомневаюсь, Саш.       Экран всё равно расплывается, а половина звуков проходят мимо её ушей. Саша упорно всматривается, но видит вдвое больше персонажей, чем, кажется, должна. Она прикрывает глаза, откидывает на спинку дивана голову, стараясь не совсем улететь на этих «вертолетах». Но ощущение, что она попала в зону турбулентности, усиливается с каждой секундой. Саша чувствует горячую струйку под носом, и быстро наугад стирает её рукавом. Она тяжело открывает глаза, как будто к ним привязаны гири, стараясь увидеть, что у неё на руке.       Алёна оборачивается и напряженно смотрит сначала на рукав, а потом на лицо. — Саш, у тебя кровь. — Блять. — Пойдем в ванную.       Она подталкивает Сашу к раковине, берёт уже сырое полотенце и очень аккуратно стирает кровь с лица. — Это из-за наркотиков?       Саша даже округляет глаза, потому что Алёна, кажется, первый раз назвала вещи своими именами. — Да. — У тебя весь нос в ожогах и царапинах.       Саша кивает и, не сдерживаясь, всё же кривится от боли. — Сильно болит? — сочувствующе спрашивает Алёна. — Болит, — насколько и где болит Алёне, наверное, знать не нужно. И Саша замолкает, соглашаясь с собственными мыслями.       Косторная ещё раз смачивает полотенце, аккуратно промакивая остатки крови. Сашу переполняет нежность, когда Алёна так смотрит. Алёна смотрит на неё тем самым взглядом. Она, вся из себя такая, казалось бы, радостная и печальная где-то глубоко внутри, стоит в полуметре и ждёт, когда Саша ей наконец-то доверится, подпустит ближе, под корку льда. Алёна будто бы ждёт первого шага, потому что ещё по катку, одному на двоих, знает, что не стоит лезть к Трусовой «под горячую руку», а руки у Саши всегда горячие, вопреки окружающему холоду. Были когда-то, сейчас же — вечно холодные. И Саше думается, что только Алёна может согреть их. — Поцелуй меня, — просит она.       И Алёна молча целует её. Так бережно, как будто Саше может быть больно от малейшего прикосновения.       Трусовой вдруг вспоминаются юниорские, Пекин, поток ненависти, разочарования, гневных статей. Мол, у нее нет сердца, «достигатор», не может порадоваться за подругу и её заслуженное первое место безо всяких «кривых» квадов.       А Сашино сердце после Пекина впервые живое, бьющееся рядом с Алёной, впервые требующее не забвения и полного самоуничтожения, а чего-то ещё, мягкого и светлого. Глаза и руки Косторной как раз такими и являются, Саша знает, потому что Алёна тактильная, что для Трусовой до сих пор непривычно, а взгляд блондинки ласкает, как волны, как вечернее солнце.       Алёна говорит, что уязвимость Саше к лицу. Сама она так не думает. Трусова стала уязвимой больше года назад, и ей до ужаса хочется снова почувствовать ту силу, о которой она стала забывать.       Но Саша боится. Впервые боится упасть, как тогда, на Олимпиаде, как тысячи раз до этого и после. Однако, она уверена, что упасть будет не так больно, как потерять всё то, что Алёна старательно выстроила и продолжала выстраивать между ними. А Саша просто разрешила, стараясь не лезть, стараясь не сломать.       В глазах у Алёны — страх, что это — простая благодарность или что-то вроде нездоровой привязанности к кому-то, кто ещё хоть как-то связан со льдом и прошлой жизнью. Но Саша осторожна и медлительна, как не была никогда. Она не кусается, не позволяет себе слишком много, а просто скользит своими потрескавшимися губами по губам Алёны. Со всем трепетом, на который только способна. Саша показывает, что бояться нечего, что она никогда не ранит.       Ванильный блеск Алёны растворяется в поцелуе, флёром оседая на губах, и остаётся в памяти. От фигуристки всегда стоило этого ожидать — ваниль или вишня, Трусова почему-то всегда это знала.       Саша выталкивает их из ванной, не прекращая поцелуй, и снова ударяется плечом обо все стены на пути — Алёна кладет туда свои руки, осторожно поглаживая места ушибов.       Путаясь в ногах, Саша практически падает на диван, взглядом призывая Косторную сесть на неё сверху, но Алёна лишь опускает свои ладони младшей на колени и чуть сжимает — её улыбка чудится слишком дерзкой даже для такого момента.       Саша не знает, как это произошло, почему она сейчас с Алёной, и зачем всё это делает. Она знает лишь то, что хочет, чтобы Косторная была понастойчивее и не боялась её задеть, как хрупкую и бесполезную настольную фигурку, на которую только и можно, что смотреть издалека.       Трусову можно и нужно касаться руками и губами, нужно говорить ей, что она со всем справится, что бросит, что в сотый раз переступит через себя. Все всегда ей говорили, что она должна, что подводит, что не оправдывает ожидания. И только Алёна позволяет Саше быть собой, неидеальной, просто стараться, хоть немного, изо дня в день.       Косторная говорит, что всё можно решить, и её глаза говорят то же самое.

Я решусь на все неизвестное,

на все безрассудное –

в море брошусь,

густое,

зловещее,

и спасу тебя!..

Это будет сердцем велено мне,

сердцем

велено…

      Спустя мучительные секунды, Алёна всё же двигается ближе, смелеет, сжимает Сашины бёдра чуть сильнее и проводит языком по нижней губе, после осторожно кусая. Трусовой, по правде, немного сносит крышу и все установки разом вылетают из головы.       Алёна наконец-то садится ей на колени, и Саша совершенно не против. Её собственные руки опускаются на поясницу Косторной, время от времени пересчитывая позвонки. Дышится тяжело, а мыслей впервые нет никаких, кроме разве что одной: «почему ощущается так хорошо и правильно?». У Саши нет ответа и она уверена, у Алены, практически стонущей ей в губы, тоже.       Тяжело дыша, Алёна отстраняется первой — тишина немного звенит в ушах.       Саша перемещает правую руку девушке на щёку в каком-то несвойственном ей трогательном порыве, и Алёна невесомо целует раскрытую ладонь. Трусовой это кажется самым интимным моментом за всё время их знакомства, интимнее касаний Косторной её бёдер, и даже сдерживаемых полустонов.       Фантастика, но когда Алёна убирает руки и чуть отодвигается, то мир не рушится. Сашин мир всё ещё стоит. Блондинка улыбается, но смотрит чуть изучающе, будто ожидая любой негативной реакции на свои откровения. Словно Саша — бомба замедленного действия, но Трусова понимает. Правда понимает. На месте Косторной она бы никогда даже не посмотрела в свою сторону, что уж тут говорить о какой бы то ни было близости.       Близость… Так это называют нормальные люди? Саше, пожалуй, нравится как это звучит.       Она подаётся вперёд и кладет голову девушке на плечо, Алёна первые секунд пять пребывает в ступоре, но после быстро соображает и начинает аккуратно поглаживать волосы и Сашину спину. Трусова выглядит как котёнок, с этим её потерянным взглядом и не очевидной потребностью в ласке. — К такому можно и привыкнуть, — шепчет Алёна практически на ухо девушке. — Боюсь, я уже привыкла, — выдыхает ей в шею Саша.       И Трусова снова тянется за поцелуем, получая в ответ уже более уверенный стон.       По шее бегут мурашки, когда Алёна путается рукой в ее волосах и валит на спину, нависая сверху. Саша вымученно хныкает, когда Косторная отстраняется от ее губ, но тут же стонет от настойчивых поцелуев в шею. Алёна целует и кусает, тут же зализывая места укусов, и возвращается к губам.       Руки Саши хаотично бегают по её спине, сжимая и поглаживая бледную кожу девушки. Она сдерживает рвущиеся наружу стоны, искренне веря, что у неё отлично получается.       Алёна проводит руками по прессу и внезапно останавливает на резинке домашних шорт. — Я могу…? — она смотрит точно в глаза и, кажется, ждёт вербального согласия.       Саша часто-часто кивает, не в силах что-то сказать, и все её старания через долю секунды становятся неважными, потому что когда Алена запускает руку, собственный стон отражается от стен, и Саша пугается. Но тратить время на смущение совершенно не хочется, потому что Алёна тут же припадает к губам младшей и медленно двигает рукой. Саша стонет ей в губы, не в силах даже нормально ответить на поцелуй.       Пёс без имени начинает остервенело лаять и запрыгивает на кровать. — Блять! Отъебись!       Алёна останавливается и смотрит то на Сашу, то на собаку. Саша сгоняет его с кровати, прижимая Алёну ближе, но пёс снова лает. — Прости, — бросает Трусова, подхватывая собаку и унося его на кухню.       Она возвращается, игнорируя настойчивый лай, наваливается на Косторную всем телом и тут же врезается в её шею губами. Алёна рвано вдыхает воздух, кажется, забывая выдохнуть, и Саша с ухмылкой бесстыдно протискивает колено между её ног.       Трусова ловит стоны девушки, двигаясь на ней, теряясь в окружающих звуках, прикусывает мочку уха и сильнее сжимает грудь. Алёна всхлипывает, дёргается всем телом и, наконец, расслабляется. Её глаза закрыты, а на красных припухших от поцелуев губах играет еле заметная улыбка. Трусова падает на нее, тщетно пытаясь успокоить дыхание. — Я люблю тебя, — говорит Алёна, ничуть не смущаясь.       Саша теряется, забывает, как дышать, судорожно прокручивая в голове эту фразу ещё, и ещё раз. — Я знаю, — отвечает она.