Я научу тебя любить

Ночь. Комната Маши и Лауры. Маша лежала, завернувшись в одеяло, лицом к стене. Подушка — холодная. Грудь — сдавлена. Сон не приходил. Только в голове крутились одни и те же слова: "Ты должна была сказать. Ты должна была быть на связи." Слова, которые Лаура никогда раньше не говорила. Не в таком тоне. Не с таким лицом. — Почему ты так со мной?.. — прошептала Маша в темноту, не надеясь, что её кто-то услышит. — Почему ты вдруг стала такой?.. Голос срывался, но слёз не было. Только ком в горле и глухая, тупая пустота внутри. Она вспомнила, как Лаура отвернулась, не сказав "прости", не объяснив, не обняв, как раньше. "Почему ты ушла, хлопнув дверью, будто я... враг?" Маша перевернулась на спину и уставилась в потолок. Сердце билось тяжело. — Я просто была с Таней… Мы сидели, болтали… Разве я сделала что-то ужасное?.. — прошептала она, сжимая простынь в кулаке. — Скажи мне хоть что-нибудь… Ей было холодно. И очень одиноко. Тем временем — на кухне. Лаура сидела за столом, в одной майке, с кружкой уже остывшего кофе. Свет не включала — только слабое свечение от плиты. Руки дрожали. Губы искусаны до крови. "Ты сорвалась." "Ты снова не справилась." "Ты на неё кричала." Она с силой тёрла лицо ладонями, будто пыталась стереть с себя голос, тон, страх. — Я всё испортила… — выдохнула она. Перед глазами — лицо Маши. Уязвимое, недоумевающее. Не злящееся, а сломленное. "Прости. Только скажи — что я сделала." Лаура вскинулась, резко встала, начала метаться по кухне. Комната казалась клеткой. — Ты идиотка… — прошептала она. — Ты как ….. как он... Слово "он" будто резануло воздух. И стало больно до тошноты. Но плакать она не смела — не после того, как сама ранила ту, кого больше всего хотела защитить. Вместо того чтобы подняться наверх и обнять её, она села за стол, дрожащей рукой взяла ручку и написала: > "Прости, ангелочек. Я сделала большую ошибку. Наговорила лишнего. Твоя Лаура." Она оставила записку на столе, окинула взглядом тёплую кухню — и вышла в ночь. Маша проснулась медленно. Комната была залита мягким солнечным светом. В воздухе витал аромат кофе и корицы. Всё казалось уютным... но безжизненным. Рядом — пусто. Подушка — холодная. Лауры не было. На кухне её ждала чашка кофе, аккуратный завтрак: омлет, хрустящий хлеб, клубника. И записка. Пальцы дрожали, пока блондинка разворачивала листок: > "Прости, ангелочек. Я сделала большую ошибку. Наговорила лишнего. Твоя Лаура." Она выдохнула, прижала записку к груди. Губы дрогнули. — Господи, Лукина… как же я тебя люблю. Даже когда не понимаю, что с тобой происходит. Она взяла кружку, но в этот момент зазвонил телефон. Таня. — Привет… — Привет?! — в голосе Поляковой гнев. — Это всё, что ты мне скажешь после вчерашнего?! — Тань, подожди… — Нет! Она орала на тебя так, будто ты совершила зло вселенского масштаба! Меня выкинула из моей же квартиры, будто я враг! Маш, ты это называешь нормой? — Она просто сорвалась… — С какого, извините, хера?! Ты была со мной. У тебя сел телефон, не больше. Это не повод устраивать такие сцены! Надо как-то… проучить её. Чтобы поняла, что ты — не вещь! — Нет, — спокойно ответила Третьякова. — Не надо. Она и так всё поняла. И… мне не хочется, чтобы вы ссорились. Таня выдохнула, сбавив тон. — Ладно… Но я злюсь. Потому что ты — не повод для истерик. Ты человек, который имеет право делать то, что он захочет. Ты не на цепи. — Давай увидимся? Просто поболтаем, без лишних эмоций? — Хорошо. Только предупреди свою ведьму, чтобы не ломилась ко мне в дверь. Маша усмехнулась сквозь усталость и тут же написала Лауре: > "Я иду к Тане. Телефон подзарядила. Не переживай, если куда-то выберемся — отпишусь. Всё хорошо. Я тебя по-прежнему люблю. И прости, что заставила тебя волноваться. До вечера." Тем временем — на другом конце города. Квартира Третьяковых. Юлия открыла дверь и моментально напряглась. Глаза — колючие, губы сжаты. Прямо перед ней стояла та, из-за кого, как она считала, потеряла дочь. — Ты, — коротко, почти со злобой. — Да, — спокойно. — Я не займу много времени. — Лукина, ты охренела? После всего, ты ещё смеешь приходить? Лаура не моргнула. Сталь в голосе, выверенные слова. — Ты по-прежнему думаешь, что Маша выбрала меня, а не тебя, но она не выбирала вместо. Она просто выбрала себя. А ты не смогла этого принять. — Не тебе судить! — вспыхнула Юлия. — Ты забрала у меня ребёнка! Подменила собой, влезла в её сердце, голову… — Я не враг, Юлия, — перебила Лаура. — И уж точно не воровка. Я была рядом, когда она была одна. Когда ей было страшно. Ты должна это знать. — Она ушла от меня. Навсегда. И всё началось с тебя. — Начнём с того, что выгнала её ты и всё началось с твоей гордости. С нежелания понять. Я не хотела, чтобы вы ссорились. Я меньше всего этого хотела. Юлия замолчала. На миг в её взгляде мелькнула боль — настоящая, человеческая. Но она снова сжалась в комок обид. — Чего ты хочешь? — День рождение Маши. Через два дня. Она будет ждать. Не скажет этого, но будет. Ты — её мама. Единственная. Я прошу тебя — не как соперница, не как кто-то из прошлого. А как человек, который хочет сделать её день счастливым. — Почему я должна верить тебе? — Не должна. Просто подумай, чего ты хочешь больше — доказать свою правоту или обнять дочь? — А если она не захочет меня видеть? — Она захочет. Потому что всё ещё надеется. Юлия отвернулась. Сердце в ней колотилось. Словно всё, что она выстроила за эти месяцы, снова рушилось. Но в этой боли — был смысл. — Ладно, — тихо. — Я приду. Ради неё. Не ради тебя. — Мне и не нужно большего, — кивнула Лукина и направилась к выходу. Третьякова старшая, закрыла дверь. А Лаура медленно выдохнула. Словно выиграла бой, который никогда не хотела начинать.