self control

In the night, no control

Through the wall something's breaking

— Виски или текила? — Пиво. «Зимородок», если есть. Дурьодахана выглядит неплохо (красивое приуменьшение) в деловом костюме. Дорогом, разумеется, костюме для кого-то успешного. Во всяком случае, для кого-то, кто поуспшенее Карны, что-то вновь обронившего в этом доме. Задавать себе вопросы «почему» и «снова тут» получалось лишь в пути. Но порог был пересечен. Их взгляды встретились, и у Карны перед глазами расплылось чем-то багровым. Словно лепестки из которых выжимают ароматную воду. Он не знал, как из буто сделать духи — но спутанные чувства от чужого взора были похожее. Словно бы Карну выжимают. И он вдруг становится другим… но не хуже. Тоже источает что-то сладкое. — Такого у меня нет, так, что выбирай: виски или текила? — приглушенный смех разливается вместе с мутными каплями алкоголя. Голос Дурьодханы и сегодня слишком. Просто «слишком» — непонятно отчего красивый, уверенный, рычащий. Карна нехотя кривит губы от чужой пряной улыбки, которой его так щедро одаривают вновь. В сумраке комнат они снова вдвоём. Кое-где разгораются медовые лампы, пахнет душистым маслом. И тянет добавить ироничное и бесцельное «как тогда» — хорошо, что получается себя (пока) разумно остановить. Карна прикрывает глаза от безысходности. Ему снова не дают выбора. Даже, если выбор между напитками. Дурьодхана не любитель подобных забав — кому-то дозволять что-то выбирать. Хотя. Вспоминается, через прелую дымку сна, смутно и больно, что для Карны всегда делалось исключение. Но, видимо, не сейчас. Облокачиваясь спиной о барную стойку, Карна протягивает раскрытую слишком доверчиво ладонь. — Давай виски — никогда не пробовал. Верхние пуговицы черной рубашки Дурьоханы расстегнуты. С той степенью небрежности, когда это красиво и вроде как даже соблазнительно. Карна не был уверен в последнем, потому что куда соблазнительней видеть Дурьодхану вовсе без любых тканей на плечах. Вот тогда было бы на что посмотреть — а пока лишь игры, полутона, полушёпот. Густые черные волосы собраны в хвост, перевязаны темной лентой — та, как кожа змеи, переливается в блеске ускользающего света. Чужие пряди — непередаваемо мягкие на ощупь. В них оказалось приятно зарываться мозолистыми пальцами. Особенно, когда целуешь. Шаги утопают в душном сумраке. Не свои шаги. Карне хотелось бы думать, что он смог забыт, как может размеренно и тихо ступать этот человек, когда ему хочется поиграть со своей жертвой. Смешно — они оба тут жертвы, но почему-то Карна видит в чужом взоре веселье какой-то необъяснимой охоты. Азарт отыграться. Вовремя, что сказать. Сейчас им обоим только о новой партии и стоит думать, «естественно». Дурьодхана всегда находит неудачное время. В том, числе чтобы среди мрака поймать тебя своей жгучей ухмылкой. Карну почти душат улыбками-укусами, хотя от них во рту течет странная сладость. Когда ему протягивают прозрачный стакан с мутным напитком, Карна перехватывает без сожалений (вроде бы бы «без») стекло, и делает быстрый глубокий глоток. Не так мерзко, как он ожидал. — Даже вкусно, — Карна нарочно придает взору вызов, пожимая лениво плечами. Плещет в чужое лицо своей гордостью бедняка… по сравнению с Дурьодханой точно бедняка. Как мало меняются вещи. Всё снова как было, точнее, как могло бы быть — Карна не помнил целого: лишь обрывки изломанных чувств, осколки игривых издёвок, какие-то подобия разорванных воспоминаний. Дурьодхана подходит близко, совсем близко. Упирается руками о дерево стойки, так, что Карна теперь заложник его объятий. Можно ли это назвать объятьями? Тогда, вроде бы, они так и называли. Ощущаешь себя какой-то девкой, которую зажали между сплетениями улиц. Немного мерзко, что Карне вовсе не мерзко от этого. — Мои губы вкуснее, не правда ли? — по лицу горячее дыхание, запах хмельного. Чужие теплые слова оседают влажным вызовом на собственных на губах. Дурьодаха убедителен: говорит, словно бы заранее знает ответ. — Так уверен? — хмыкая насмещливо, Карна отставляет наполовину пустой стакан куда-то на стойку — глотка хватило, чтобы осушить прозрачные грани почти до дна. — Безусловно, — Дурьодхана прижимается теснее. Каран слышит биение его сердца: ярое, нетерпеливое, незабытое. Этот звук — самое крепкое из всех не-общаний. Хватая с присущей себе наглостью безмерно роскошный воротник, Карна притягивает к себе то, что принадлежало ему когда-то по праву — притягивает с силой Дурьодхану. Тот растерянно смеется, но, словно прекрасно зная, что именно это бы и произошло. Ему, кажется, ужасно нравится происходящее. — Тогда докажи. Карна кусает чужие губы. Оставляя сожаления и попытки всё исправить на утро.