self control

Wearing white as you're walkin'

Down the street of my soul

— Не стриги волосы. Дурьодхана оставляет за собой смутное право (порой) надменно повелевать. Такова привычка — а привычки неохотно меняются. Если вообще умеют это делать. Дурьодхана вообще не видел смысл изменяться настолько — чтобы искажать окончательно излюбленные привычки, «излюбленного» себя. Изначальный план был в том, чтобы изменить свою жизнь, но не себя. Интересно, такое было возможно? Должно быть, нет — но мухлевать в азартных играх Дурьодхана умел также ловко, как, и вовсе не прибегая к карточному блефу, выигрывать. Изменить себя — то, что он должен был наконец сделать, что бы дышать стало легче и лучше. Но тогда… встретил бы он сегодня, вчера и завтра Радхею? — Почему еще? — Карна отвечает сипло, словно бы желая добавить к своему горькому вопросу еще-что. Скорее всего легкую брань, ему нравилось вспоминать откуда он родом. «Был», как вспоминается, родом. Отпивая прямиком из бутылки минералку, Крана почти не хмурится — отставляет стекло бутли на стол как-то даже покорно. Не хмурится — старается, во всяком случае. Делает вид, что у него всё в порядке. На деле, Карна обычно в чуть более в худшем состоянии после всего, что было. Всего, что не удержишь в руках, не исправишь. Спит тревожно, остро, вымотано — будто бы он трепещущая стрела, которой хочется попасть в цель, и она не позволяет себе и мига отдыха. Вот только «попасть в цель» у них обоих, кажется, уже не выйдет. По крайней мере, если Карна всё так же будет сидеть в гостиной Дурьодханы, пить соленую воду, и пытаться вспомнить, как добраться обратно домой из этого района. Точнее, добраться в мир людей из мира их общих снов. — Тебе больше идут длинные волосы. Вьющиеся пряди, до плеч — мне так больше нравится, — последнюю фразу Дурьодхана тянет с неприкрытой приторной издёвкой, вновь узнавая, что Карна не терпит указов. Ни королевских, ни дружеских, и ни иных — даже самых искренних. За них он может и покарать. Но не страшно поплатиться за дерзость — хотя, кто из них двоих еще дерзновенен? — Радхея, скорее, теперь хозяин этого дома. Пары дней… кажется, пары, хватило, чтобы Карна вошел во вкус: сладкий и тягучий вкус быть рядом. Отравляющий медленно вяжущий вкус. Ночью по небу растирать его было особо приятно. Привыкнув к хорошей жизни, неохотно и словно бы через силу, Карна валялся на кожаном диване, раскинув себя почти надменно — притворная нега. Ибо Карна никогда не расслаблен — слишком резкий, всегда такой напряженный: натянутая тетива. Дурьодхана, по правде сказать, не знал, какая наощупь тугая струна лука. Однако, когда касаешься Карны, чувства сходны. Он не-помнил, что сходны — больше догадывался. Попытки увидеть незримое, найти среди пустоты что-то телесное, узнать что-то растворившиеся среди седых времён — как иронична жизнь. Прикосновения Дурьодханы к чужой щеке, мазанные и как будто бы ничего не значащие, заставляют тетиву дрогнуть — Карна быстро обращает горячий и горящий взор к руке, что так беззастенчиво оставляет на его коже теплый след, от жесткой скулы до щеки. Дурьодхане нравится прикосновениями насмешливо испытывать чужое доверие — доверие к подобию нежности. Хотелось бы отвлеченно сказать — «проверять — это забавно», вот только, к сожалению, это скорее необходимо. Никаких игр — лишь попытки уловить ушедшее. Уходящие. Может быть, напившись сочного яда неверного, им хватит? Успокоятся и прекратят. То, чего им не хватило когда-то, хватит сейчас — и оба смогу отпустить? Если продолжить цепко путаться в объятиях — то в какой-то момент наваждение исчезнет? Прозреют? Остынут? — Мне неудобно будет работать с длинными волосами, — притворное безразличие в голосе Карны растворяется вместе со стылой дымкой раннего утра. Еще в первый день их порочной встречи что-то пошло не так, и голос Карны уже через один поцелуй и (не) первые расплывчатые признания вслух , стал слишком умиротворённым. Его тело оставалось стальным наконечником — но голос согревал: в нем теплый, неспешный рассвет. — Ох, «как жаль», — саркастично и бесстыдно смеясь, Дурьодхана отнимает руку от лица Радхеи. Только для того, чтобы за собственной ладонью потянулись. Им тут обоим не хватает чего-то ощутимого и плотского — согласны сразу как на малое, так и на многое. Такое ощущение, что до этих пор у них с другими (считай, чужими) вообще ничего не было — так, безвкусный блёклый фильм о якобы нежных касаниях, о якобы распаляющих касаниях, о якобы близости. Им якобы хватало прикосновений от кого-то еще, кроме друг друга. Но не об этом сейчас. Об этом лучше позже — когда постараешься придумать выход из колеса повторений. Сейчас о Карне. Конечно, он нехотя тянется ближе. Падает в объятия. Всё происходит привычно, мысли не помнят — а тело помнит: как обнять, как прижать к себе, как вдохнуть глубоко и истощенно. Тело вообще хорошо запомнило то, о чем Дурьодхана мог лишь грезить. Интересно, если он столь надеялся, что проживет еще одну жизнь не меняя себя, то стоило ли ему понадеется, что он сможет прожить жизнь, не меняя их? Попробовать жульничать, чтобы выиграть (не)большой куш в виде Карны подле себя — заранее нечестная игра, но стоявшая всего. Всё-таки, прошла, вроде бы — вроде бы — неделя. Может, полторы. Ничего былого не происходило, они не мертвы и не сброшены во мрак. Кошмары перестали сниться, не было слышно указующих голосов, не было видно лепестков опавшего лотоса. Надеется на хорошую партию в кости с кем-то, кто (с)выше, становилось всё легче. Шанс? Или проверка их благих стараний? Обман? Или наконец-то безразличие к тем, кто хочет быть вместе? Трудно думать, просчитывать, выстраивать, когда Карна медленно и устало притягивает тебя ближе за уже истерзанный ворот и целует куда-то в уголок губ.