self control

You take my self, you take my self control

You got me livin' only for the night

Дурьодхана выводит чернилами красиво. Ровный почерк, чёткие линии, решительные. У него, как легко заметить (вспомнить), хорошо выходит что-то писать; создавать из ничего путанные речи о высоком. Письмо — те же слова, которыми он так любил неосторожно разбрасываться. Хотя, может то была не «неосторожность» — было что-на грани бравого вызова и поединка: никакого страха и стыда, всегда говорит, что хочет. Далеко ли это Дурьодхану привело? Не дальше этого пустого дома и слишком осязаемых дурных снов о мутном и липком. У Карны, однако, были те же проблемы — те же сны, видения, горчащие запахи. Хотя, в его доме, конечно, не было так же тихо, как здесь. Казалось бы, даже было с кем разделить дурное чувство в миг не-забытого. Но рассказывать что-то такое жене — бессмысленно. В целом, говорить с этой женщиной Карна редко хотел; он в принципе не был любитель говорить. Она заботливая и вроде бы понимающая, но ей не повезло с мужем. Женщинам вообще не везло с Карной. В наполненном разговорами и ароматами еды доме — он предпочитал молчать. В наполненном жизнью и шумом доме — ему тоже было пусто. — Очень интересно наблюдать за тем, что я делаю? — голос Дурьодханы сейчас немного сухой. Как затаившийся огонь в углях. Словно бы отвлеченный. Но Дурьодхана никогда не бывает «отвлечен». Особенно, когда рядом Карна — близко или не очень. Скорее «за-влечен». Глупый. А Карна и не лучше. В чужих руках перьевая ручка смотрится нелепо — орудие речей, а не чего-то иного. В целом, вся эта вереница документов рядом с Дурьодханой — нелепа. Однако, «нелепо» — это скорее странный привкус удивления на кончике языка. Не осуждение. Даже такую бесполезную мелочь, как марать бумаги чернилами, Дурьодхана делал с выразительностью, умением, лёгкостью. И, конечно, — как без этого? — самодовольством. Перо в руках было нелепым, но Дурьодахан таковым был… редко. Рвущиеся из глубины «никогда» Карна отпускает, заменяя скрипящим «редко». — «Очень», — с меньшей усталой язвительностью, чем того сам хотел, тянет Карна чрезмерно честно, между тем очерчивая неспешным взглядом чужие руки. А потом выше, к широким плечам. Попытки прекратить всё обречённое превращались в сереющий пепел погребальных костров. Было ли «еще не» или «уже» поздно? С каждым новым звонком жены казалось, что второе. С каждым новым днем, когда земля не становилось буро-красной и небеса не крошились к их ногам, казалось, что первое. Небеса не крошились — а значит они опрометчиво разделяли ночь. Было бы проще, если бы среди снов наяву, Карна заметил бы хотя бы что-то по-настоящему отвращающие. То, что его бы остановило, раз он сам не мог. Но видел он лепестки цветов, рыжих и алых. В чужих волосах. Видел ароматы и курящиеся лампады. Видел изредка и споры, и предательство, и ложь. Видел что-то болезненное, что-то душащие. Видел багровую сладость, которая застревала в горле, и он прекращал дышать. А еще видел, что был не один среди всего этого. Отвращать такое просто не могло. А вот то, что слышал… там сложнее. Чужие губы шептали ему порой «Хочешь еще? Будешь страдать — и они все будут тоже. Он будет». Хорошо, что Карна не особо любил кого-то слушать. Тем более такой тихий, насмешливый шёпот. Что шепот вообще мог против пестрых обрывков ускользающих образов чего-то теплого и радостного… Карна сидит в чрезмерно удобном кресле напротив чужого стола для какой-то очередной не очень легальной и не очень одобряемой работы, потягивая что налили в стакан. Налили, кстати, весьма иронично, сок. Ответ Карны Дурьодхана пропускают мимо ушей — продолжает терзать документы. Такое краткое, но все же пренебрежение немного подбешивает. Со ускользаюзим временем жажда чужих насмешливо-страстных ответов начала становится сильнее. Зависимость от кого-то всегда будет приводить Карну к одному и тому же исходу, но об этом позже. Благо, минутное подобие обиды, Дурьодхана компенсирует Карне своей властной сосредоточенной красотой: наблюдать за тем, как он вершит дела — считай правит жизнями — не столь даже «услаждает», сколько является необходимым. Сам Карна далек от мира больших сделок и игр в приличных людей. Он простой, без хитростей. Ему всегда претили интриги и обман. Однако, видеть, как чужое лицо становится возвышенно-горделивым, видеть, как кривящаяся хитро улыбка лишает кого-то смысла жить — это приятно. Дурьодхане идет быть таким. Всегда шло, если бы было у них одно на двоих «всегда». Когда Карна в очередной раз скользит взглядом по почти (не)узнаваемым чертам лица, по изогнутой брови и локонам темных волос, он всё же в итоге слышит ответ. Тихий, непривычно тихий. — Раньше ты тоже любил наблюдать за мной во время работы. Не любил оставаться один, пока я что-то решаю? Дурьодхана несерьёзно серьезен. Он скорее мимолётно утверждает, нежели пытается понять правдив ли его вопрос. — Кто знает, — Карна уходит от очевидного ответа. Потому что «кто» здесь — он сам. Его туманные обрывки непрожитых мечтаний и несовершенных стараний. Непомнящий того, что было; умающий, скорее, о том, чего не было; и грезящий тем, чего не будет — как ему вспомнить (или не-вспомнить), что он любил? Как? Очень просто. Вспомнить можно в миг. Что любил.