self control

Before the morning comes, the story's told

You take my self, you take my self control

Иногда не так плохо просто молчать. Не хочется превращать редкое, смазанное и почти неощутимое «иногда» во «всегда». Тогда путь в эфемерное и уже неясное «назад» будет для них окончательно стёрт воспоминаниями, которые им снятся без должного на то разрешения. Дурными призрачные мемуары, так и не написанные, так и не высказанные. Но, когда Карна рядом, совсем рядом, так, что можешь дотронуться вольно до разгоряченной кожи, трудно думать о таком жалком «изредка». Хочется большего. Пальцы с несвойственной осторожностью скользят по чужой шее. Там, где, кажется, теперь нет шрамов. Карна пока что тихий. Даже еще ни разу не съязвил. Хочется думать, с надменными смешками, что в каком-то недостижимом «раньше», он редко так делал — шипяще язвил, говорил без прикрас то, что думает. Нет, не совсем так — говорил, что думает, Карна в каждую их встречу. Но вот что он думал — теперь другое. Или не совсем? Все-таки они вдвоем — изменившиеся неизменное. Ошибки самих себя, так и не исправленные колесом свершений. Карна уже не такой трепетный, как в тех словах, что слышишь невольно и горько посреди дня. У него даже имя здесь другое — какое, правда, Дурьодхана забыл, как только они провели вместе первую ночь. На дрогнувших губах застыло лишь растертое среди времён «Карна». Ну, и конечно, никогда не звучавшее, но всегда жившие подле, «Радхея». Пока в мыслях растекается, словно бы смола, сожаление о видениях и упущенных обещаниях, Карна опадает на плечо. Выдыхает долго и изнурённо, будто бы живет уже нескончаемую вереницу бесцельных жизней. Бесцельных и однообразных — одна и та же мелодия, сыгранная паршивую тысячу раз. Дурьодхана не говорит ни слова (хотя, поговорить и любит), когда Карна прикрывает глаза. Хочет спать — привычная ему работа в ночную смену так себе удовольствие и так себе аскеза. А собственные грешные пальцы всё так же прикасаются к изгибу чужой шее — ищут что-то вроде свежих следов от ран. Зачем ищут? Зачем-то. Просто так. Дурьодхана не мог ответить, что такого он по жизни искал среди миллионов серых лиц и лицемерных улыбок. Может, искал то, что находил сейчас — шею без шрамов, дыхание без хрипов, объятия без долгов, свои ладони без пятен чьей-то крови. Чем чаще оставляешь горячие следы касаний на чужое шее — тем крепче Карна утыкается носом куда-то уже в твое плечо. Это почти разговор — а, может, и без «почти». Полностью понять кого-то без слов — оказывается не так уж и невозможно. Они беседуют так, чтобы более никто не услышал, не обернул против них их же самих. Пока молчишь — еле слышны какие-то старые речи: обрывки их песен и клятв витают в сизом сумраке гостиной. Кажется, на груди у Карны тоже нет шрамов. Это хорошо, можно с непонятным до конца облегчением выдохнуть. Жаль, но Дурьодхана не особо пока забыл зыбкое чувство: как бывает время от времени мучительно больно прикасаться к его шее и груди, и, вроде бы, еще мочкам ушей. Карна, меж тем, засыпает от согревающих касаний. Дурьодхана хотел бы вспомнить, почему чувство вины грызет глотку.