self control

Another night, another day goes by

I never stop myself to wonder why

— Хочешь? — Дурьодхана с небрежностью повелителя протягивает долю манго. Вязкий, сладкий плод, с которого струится густой сок крупными каплями. Капли оставляют злаченые дорожки на чужих запястьях, и Карна с издевательской усмешкой над самим собой думает, что хотел бы. Но не долю. А эти вяжущие капли. Прямо с чужих рук. — Не то, чтобы, — пожимая плечами, Карна неосторожно вспоминает, как можно нагло не отводить взгляд от чужих сильных рук. Если хочется смотреть, то почему бы не насладиться? Они и так нарушили уже множество собственных обещаний в никуда — и они даже до сих пор еще живы. — Сладкий, зря отказываешься, — чужие слова звучат с надменной недосказанностью. Игривой спесью. Завлекают, зовут. Слова Дурьодханы так уже, вроде бы, звучали — эти надменные, но всегда тёплые и ласковые слова. Звучали среди бессонниц и суеты работы. Звучали, обращенные только к Карне. Звучали ради Карны. Дурьодхана держит в одной руке нож — тонкий серебрённый отблеск во тьме их ночи. В другой — манго. То самое, что пачкает ему руки мазками желтых почти поцелуев. Во всём его жесте, непринуждённом и как будто бы даже случайном, так много желанного. Чего желанного — стоит ли отвечать? — Сейчас это же нормально — есть вместе? Разделять пищу, м? Дурьодхана говорит о несуществующем «сейчас», подразумевая еще более туманное «тогда». Над рекой, перед утро, поволоки туманов не настолько густые и грязные, как все эти надоевшие «тогда», «там», «сейчас», «после», «потом». Разве могли быть те мгновения, когда такая мелочь, как разделенная на двоих пища, их обличала в чем-то упоительно греховном? Разве можно было решить, что «есть вместе» — грех? Может, и можно, но Карна отмахивается от назойливых возможностей. Карна не хмыкает сегодня в ответ на собственные назойливые мысли и сомнительные предложения от Дурьодханы. Хотя, тянет, конечно. Дурьодхана же смотрит пристально, с редким для него терпением выжидая. Уверен в собственной правоте. Ему, видимо, нравится думать, что он знает о Карне всё — Карне нравится думать, что это вовсе не так: что сам Карна не будет делать, то, чего так жаждет Дурьодхана. С иной стороны, дать тому, кто так жаждет, немного себя, дабы насладиться горделиво тем, как реже и затаённее становится чужое дыхание — достойное Карны дело. Хорошо, не очень «достойное». — Сейчас — «нормально», — Карна соглашается так, словно бы сухо отрицает. Говорит неспешно, но всматривается в кусок плода. Иногда он ощущал похожий аромат где-то между строк его жизни. Этим аромат его уже кормили вопреки. Вопреки каким-то странным правилам, которые до сих пор не истлели; вопреки закону, лишь соблюдая который, они могли бы более не упасть. Остановиться в эту минуту было бы так правильно; но совершенно не хочется. Подобие совести умоляет сделать над собой усилие и прекратить. Но Карна не любит, когда его молят — даже, если он молит сам себя. Мольбы — пустые надежды. А Карне хватало пустоты в его жизни. Склоняясь ближе, Карна хватает губами из чужой руки манго. Смех Дурьодханы бархатный, но в нем искушенный услышит смущение. Как-то смутно приходят на ум обрывки фраз иных о том, что Дурьодхана всегда был чрезмерно алчен. Не знал покоя, не мог насытиться. Странно, что про Карну подобное говорили, да и говорят реже. Потому, что остановить свою жажду, свой голод — ему невозможно. Карна крепко перехватывает чужую руку, слизывая со смуглого запястья сок.