self control

You help me to forget to play my role

You take my self, you take my self control

Жена смотрит не косо — немного истерично. Женщинам такое свойственно, как Карна успел заметить за свою (не)короткую жизнь. Тревожная беспомощность — до горечи забавно. Карна бы скорее предпочел сейчас что-то вроде праведного гнева, резких вскриков, угроз навроде «я беременна», или хотя бы полетевшей в его дурную голову тарелки. Но в ответ на собственное молчание он лишь ловит её молчание. В темноте дома, куда лениво затекают фонарные блики, чужое тонкое лицо кажется незнакомым и смазанным, как разводы на дождливом стекле. Карна всегда думал, что знал эти плавные черты, эти смущенные улыбки, эти озорные взгляды в его сторону — а на самом деле оказалось всё совсем иначе. Всё, что ему казалось понятным — это только лишь сереющий дым от затухающей свечи. Вся «его жизнь», вся «её жизнь» — между этими словами общего было слишком мало. Жаль, что Карна всё-таки узнал о подобном: как может мало связывать «влюбленных» двоих, проживших бок о бок столько лет; и как много может быть между двумя «незнакомцами», видящими лица друг друга впервые; У жены дрожат тонкие губы, похожие во мраке на бурые перья; хрупкие руки прижаты к груди — какой привычный жест, он такое уже видел. Кажется, Карне уже пора бы устыдиться. И раньше он так бы и сделал — месяц назад, два месяца, год назад, вечность до этого. Но теперь, всё, что он испытывает — сочувствие. Почему-то вспоминалось сейчас, что Карна сказал жене когда-то «тебе будет трудно жить со мной». Вот только когда он это все-таки говорил? Не запомнил. У входной двери слышно ветер с улицы — сегодня буря. Они стоят друг напротив друга. Его дыхание чистое, в мыслях ясно: Дурьодхана, увы, был прав — они начали это снова. Могут ли еще закончить? По взгляду жены угадываешь верный ответ. Она красивая женщина — ей совсем не идет грусть. Видеть её настолько обессиленной даже как-то противно, хотя, Карне ли жаловаться? Он сам виноват в чужих страданиях. В чужих страданиях — зато больше не в своих. Впервые с женитьбы ему так спокойно. Словно бы сейчас он делает что-то стоящее, что-то нужное. Дом и семья, радость приветственных слов и прощальных объятий — хорошие вещи. Жаль, что они быстро выцвели. Карна всегда топил в себе чувство, что хочет не этого, не такой жизни, не с ней, не здесь. Потому, видимо, голос уставшего разума исправно напоминал, как часто ночью он просыпался из-за дурных снов, которые обдавали ароматом гнили. И тогда Карна вновь становился утопленником собственных стараний. Топил чувства — а утром со дна, видимо, души доносились теплые голоса и мазанные образы чего-то трепещущего. Как крылья желтого мотылька, что запутался в пыльной паутине. Мотылек сам мечтал запутаться, наслаждаясь тем, как было безмятежно — Карна это чувствовал так остро. Снова и снова ему хочется другого. И жизни другой, и другого человека рядом. — У тебя есть любовница, да? — жена говорит с невыразимой нежностью, совсем не так, как ей следует. По-иному было бы лучше — чтобы кричала и плакала. Вот когда-то так жены и поступали — это Карна ощущал. Почти видел. Натягивая потрепанную, как и сам Карна, куртку, он лишь смотрит на жену пристально — ответ понятен, зачем же тогда этот вопрос? Для какой ненужной нужды? Пока он собирается, делая всё так же привычно, как будто бы уходит на работу, жена шепчет про себя странную молитву — он не разбирает слов. — Скажи, — последняя попытка этого безучастно мира остановить Карну через чужие содрогающееся губы. Жаль, что Карна не любит оставлять вопрошания без ответов, хоть каких. У него плохо с ложью, если это только не ложь самому себе. — Любовник. Даже когда дверь с глухим скрипом закрывается за спиной Карны, он не слышит и единого всхлипа. Видимо, все было очевиднее, чем он думал: жена быстро поняла, в чем её роль — молча не понимать, но не принимать; а вот он только сейчас начал чувствовать на кончике языка свою.

***

— … господин? Когда Дурьодхана отрывает свой измотанный столетиями взгляд от очередного сомнительного документа он не видит перед собой. Пластиковый мир и стеклянный кабинет плывут бесцветным белёсым пятном. Не так легко работать с седого утра до глухого вечера, когда ночи у тебя лишены сна. Лишены, конечно, при таком раскладе, ночи и былых кошмаров — что хорошо, однако новых, общих на двоих, кошмаров теперь не меньше. Их жребий брошен, и стоит в кой-то веке помолиться хотя бы кому-то, чтобы бросок был удачным. — Господин, сегодня собрание директоров — скоро закончите? — ехидство секретарши лишь бьет и по потухшему углём самолюбию. На работе последнее время Дурьодхана появлялся даже исправно, но делать что-то значимое становилось все труднее. Столько (оправданных) претензий в его сторону — можно успеть и привыкнуть. Труднее становилось с каждым вздохом. Скреблось остервенело меж ребер. Чей-то знакомый смех драл уши. Интересно, Карна тоже теперь терялся между тем, что у них было, и тем, что вновь будет? Или лишь Друьодхана теперь жил только среди сумрака, когда отгорало безучастное солнце? Лишь у Дурьодханы неминуемо расплывались маслянистыми пятнами все мысли проклятым днем? Жизнь и без того была не то, чтобы сладким питием — планы и правда были иные. В них не входило, к примеру, такая забавная вещь, как безразличие: Дурьодхане мерно становилось плевать на то, к чему он всегда шел. Безразличие всегда претило. Его было чрезмерно много для него одного. Но теперь… Безразличие начало казаться избавлением: все вещи в мире (наконец-то) потеряли свои пёстрые, душащие цвета, превратившись в монохромные переплетения имен. Мир затих, перестав день ото дня напоминать Дурьодхане то, о чем он почти смог забыть — напоминать о собственном одиночестве. В мире появился свет, должно быть. Знал бы он сам, как выглядит свет — ведь сам прожил в темноте воспоминаний всю жизнь. Но истинно Карна был похож на солнце. После того, как череда дней года перестала казаться просто сиплым перезвоном мутных капель, что окропляли ему руки все новыми дурными снами, Дурьодхана понял: жить жизнью, где он выбрал себе путь — не выйдет. (До)оставшаяся роль ему не подходила, не те декорации. — Да-да, скажи, что через половину часа буду, — голос хриплый и наконец-то свой: низкий, раздраженный и вымотанный. Без попыток игры в радушие. Без попытки получить от других то, что не можешь дать себе сам. Милая девочка в алом пиджаке уходит, кивнув с приглушенным недовольством. Благо, с её хорошенького рта ни срывается лишних слов. Старая-добрая попытка в карьеру проваливается куда-то вглубь вереницы лет. Только достигнув наконец-то чего-то осязаемого ладонями, Дурьодхана вновь терял. И, как ему свойственно было по жизни, терял и упускал по собственной же воле. Уже не странно, даже не было обидно. Когда-то работа была отдушиной: ответственность за что-то кроме собственной шкуры; какая-никакая забота о чем-то кроме собственных холодных вечеров; голоса других людей среди серого шума города. Так тихо и покорно жить было недурно. Не та радость, которую так хотелось найти — но хотя бы не безмолвие стеклянных стен дома. Сколько Дурьодхана себя помнил — он был один. Лишь где-то на работе (или изредка в каких-нибудь барах) у него было что-то, кроме утерянных сожалений. Кроме невспоминаемых ошибок. Он кропотливо и почти честно выстраивал снова и снова свой маленький несуществующий рай, где у него были бы хотя бы роскошь и уважение (даже, если крайне лицемерное). Любое лживое и черное внимание к твоей персоне — все еще внимание. Неплохие должности и эпатажные дамы сменялись еще более неплохими должностями и эпатажными юношами. Все по кругу. И это даже как-то радовало тогда. А теперь же подобная свобода (она же — одиночество) не просто приелась — теперь у Дурьодханы случилось подобие идиотского прозрения: у него никогда не было ни радости, ни выбора, ни кого-то, кто был бы рядом. Свобода была бременем, за которым — может быть — последовало бы подобие награды. Однако, Дурьодхана более не хотел делать, что делал: просто идти по жизни, не привязываясь ни к кому и ни к чему. Надоело быть собой без себя: если ему диктовали забыться и просто плыть лепестком цветка вместе с кругами по воде — желание сделать наперекор крепло. Его «лучше» было соткано из пути одному в один конец. Простая задача, выполнимая, даже в чем-то комическая (или трагическая). А потому. Чем теснее они сплетались с Карной — тем быстрее забывали свои роли. Правда, в их оправдание Дурьодхана бы насмешливо заметил, что в очередной однотонной пьесе им достались дрянные амплуа, хотя, и соответствующие в некоторых нюансах их измотанным душам. Всё начиналось по новой — и у Дурьодханы проснулось жаркое, странное чувство многочисленного дежавю: как будто бы дали прочесть книгу с конца, и он узнал сюжет слишком рано. Больше не хотелось жить прежним — удачные сделки, светское общение, дорогие машины, хороший алкоголь. Пролог и кульминация стали скучны. Какой смысл проживать их, если и так чувствуешь, чем всё закончится? Послать подальше всё ставшее привычным, растеряв хрупкое и малое, что приносило хотя бы немного утешения — так себе идея. Но как же заманчиво звучит… Сегодня, сейчас и завтра становилось столь иронично смешно. Вспоминалась (не)первая встреча. Карна так рьяно отказывал Дурьодхане словами: так упорно, до последней капли редкого терпения, делал вид, что искры якобы не хватало для того, чтобы распалить костер. А Дурьодхана не многим лучше: тогда больше смеялся, сдержанно и надменно полагая, что они наконец-то выше этого — что будет просто отпустить на шаг назад, разбежаться по разным углам текущей лениво юги. Он думал, что ему будет проще — одиночкам всегда проще, они привыкли к самим себе и своим решениями. Зато теперь Дурьодхане затекает в легкие тревожное предвкушение очередного ярма на шею. Чем большим ты владеешь — тем больнее будет терять. Когда прекраснейший подле тебя — тем быстрее отнимут. Если кто-то становится для тебя дыханием — жди, когда заберут, и оставят задыхаться. Вроде бы такая логика? Даже немного жаль, что Карна всегда был слишком ярый и пылкий, чтобы пользоваться чем-то столь примитивно-фальшивым, как логические цепочки из причин и следствий. В отличие от Дурьодханы, чем больше оказывалось в руках и объятиях Карны — тем меньше он хотел терять, а вовсе не собирался терять. Это участь Дурьодханы думать о горе. Карна же — неизменно во все орудия, печали не ранят его кожи. Звонок телефона походит на мелодию трубящий раковины среди алых пятен войны. Приходится ответить, устало потирая переносицу — рабочий день скокро закончится, Дурьодхана почти отмучился. Пару разговоров о бизнесе — и он снова никому не нужен (и теперь такое положение дел даже радует). Не повредит наконец сосредоточиться на работе. Повредит Дурьодхане, точнее уже им, то, что будет после этой самой работы. Лучше бы вредило одному Дурьодхане — так было бы спокойнее. Он не против снова сыграть злодея, только с запоздавшей расплатой в одиночку.