self control

I, I live among the creatures of the night

I haven't got the will to try and fight

В машинах Карне «неуютно». В этой машине тоже — исключений не бывает. Дурьодхана явно не разделяет подобного презрения: он выглядит почти величественно за рулём, словно бы ведет колесницу, а не кусок недолговечного металла (еще и склонного ломаться среди дорог). Ходить пешком было легче и разумнее — меньше хлопот и лишних мыслей. Общественный — вынужденная мера, хорошо, что не частая. Легче пройти своими ногами. В машинах же, еще и столь дорогих, Карна ощущал себя в ловушке собственных ощущений. Странных ощущений ни о чём, без явной причины. Поэтому, оставалось лишь прикрыть уставшие веки и придаваться чему-то вроде тревожного ожидания. Что Карна ждал — о том он предпочитал молчать даже в мыслями. — Боишься ездить? Попытку легкого сна перед очередной подработкой Дурьодхана придушивает ловко и без всякой совести. Его голос — приятно насмешливый, саркастичный и уже не особо раздражающий своим самодовольным и бархатным тоном. Дурьодхана никогда не упускает возможности колко всадить словесный кинжал под ребра кому-либо. Хотя, Карна редкое исключение из этого правила. Однако, не сегодня. — Просто не люблю машины, — ответ выходит хмурым. Еще чуть сиплым: выспаться нормально в (не)чужом доме выходит через раз. Даже, если они не делят страстно постель, то что-то наподобие безмолвных разговоров всё равно занимает всё сумрачное время — им не до тяжелых сновидений. Иногда они просто сидят спина к спине, и каждый думает о том, о чем думает другой. Почти подростковая сопливая романтика, если бы только обоим не было за тридцать — или сколько там Дурьодхане лет. Карна так и не спросил. Хотя, кажется, что ему навечно лет двадцать. — Необычно, если учесть, что когда-то ты занимался их починкой, — небрежно пожимая плечами, Дурьодхана лениво перехватывает руль одной рукой. Ему весело, Карне не особо. Первая поездка вместе — зря он вообще согласился на что-то столь бездумное и… интимное. — Поэтому и не люблю: ненадежный транспорт, ломаются часто, — откидываясь на не вселяющие доверие пассажирское кресло, Карна вовсе не язвит, но отвечает честно. Хотя, может «язвительно» и «честно» в его случае — одно и тоже. — По-твоему что-то может случиться пока я за рулем? — смех Дурьодханы похож порой на отзвук потёртых украшений: не звонкий, но с витиеватыми янтарными переливами. Карне, к сожалению, слишком нравится этот смех. — Всё, что угодно. В принципе — эти слова не то, чтобы ложь. Они истины когда угодно и где угодно. А то, что у Карны за каждым хладным отзвуком голоса кроется еще кое-что недосказанное — не так важно. Утаить ведь не солгать? Горькое «кое-что» пусть пока живет только для него одного, где-то на грани дурного предзнаменования и изматывающей реальности. Другим не обязательно знать о мимолетной боли по шее, что рассекает кожу, каждый раз, когда едешь куда-то. Словно бы тебе срывают голову. Однако, Дурьодхана вовсе не «другой» — он свой. Он для Карны. — Ах да, что-то вроде поврежденного колеса или закончившегося бензина? «Трагедия», — чужие радушные издевки продолжаю ласкать уши. Даже обидно, что Карна, кажется, теперь сросся с редкими насмешливыми издевательствами в свою сторону: они стали ему не колкими упреками, а чем-то вроде второй шкуры, которая грела. Но все же, разговор продолжать желания нет — объяснить почему любая кованная «колесница» есть зло, Карна не может и себе. Куда до того, чтобы объяснить еще кому-то? Поэтому, он заносчиво устраивает подобие пытки — молчит. Но сдержанно и упрямо, так, что не услышишь его мыслей среди тишины. — Ладно тебе, — насмехаясь уже скорее с легким намеком на извинения, Дурьодхана меж тем без лишнего смущения кладет теплую ладонь Карне на колено. — Если застрянем — хотя бы вместе. Как-нибудь выкрутимся, и… — Нет. Чужие пальцы с удивленным возмущением сжимают ткань собственных джинс, когда со своего же рта начинает капать текучий яд. Яростное «нет» разрывает их беседу прежде, чем Карна вообще понимает, что говорит. В голове не найти повода. Зачем он так? К чему? Отчего в груди вязкая хмельная обида? Обида за себя. И за то, что было бы, будь с ним тогда Дурьодхана. — Что в виду имеешь? — после непродолжительного затишья в мрачную бурю, Дурьодхана задает бессильный вопрос. Может, он и правда верит, что ему хоть что-то объяснят. Наивный. — Просто нет, — все-таки открывая истерзанные дневным светом глаза, поворачивая голову к копне густых волос напротив, режет словом Карна. Режет — или даже «срезает». По кускам, неспешно, и жёстко. Дальше поездка проходит, благо, гладко — без разговоров. Недолговечное спокойствие и тепло дарит тяжелая рука на собственном колене. «Нет» — и постараться не думать больше о том, чего не произошло. «Нет» — и стекать взглядом вместе с влажными каплями по стеклу. «Нет» — это не о том, что Карна боится страдать: ожидание непонятных мучений среди верениц машин его, конечно, бесило с ранних лет, но все же — пусть лучше будет так. Чем вместе с Дурьодханой.

***

Прикосновения Карны трудно назвать «мягкими». Он касается спокойно, по-своему нежно, с палящим желанием, с уверенностью в том, что делает — но явно не мягко. Точно не робко. Поначалу было даже непривычно… что можно быть вместе так — без тонкостей, без недосказанности, без лишних фраз и попыток узнать границу дозволенного. «Непривычно» — что границы не было. «Непривычно» — созвучно с желанно. Прикосновения Карны согревают. От них по коже растекается забытое тепло. Такие касания никогда не заставляют кривить губ, от них нет горечи. Дурьодхана наслаждается каждым из них. Кто бы знал, как многое можно позволить чьим-то рукам. — Дергаешься. Голос Радхеи ровный, без колкостей. Пока. Такой же умиротворённый, как его ладонь на собственном колене. Дурьодхана с притворной ленью обращает лицо к Карне, что сидит подле. Карна рядом — без всякого напускного стеснения прижимается теснее, проводя пальцами от колена Дурьодханы и выше. — Ты о чем? — стараясь искренне не понять, что ему говорят, Дурьодхана улыбается лукаво. Точнее — ухмыляется. Изламывает бровь, и скользит взором по чертам прекрасного лица. Карна явно думает о чем-то куда более серьезном, пока Дурьодхана неприкрыто восхищенным взглядом (у)знает столько новых черт. В таким моенты груди льется что-то вязкое и давнишнее, как хорошо настоявшийся мед. Словно бы именно так Радхея уже смотрел на него — светлые строгие глаза, как отблеск золота. — Дергаешься, когда касаюсь колена, — голос Карны не дает и намека, что что-то может быть не так. Он задает вопрос без самого вопроса, ожидая, тем не менее, ответа — так умеет только Карна. Иногда, сквозь мрачные завывания снов, среди душной ночи, Дурьодхана вдруг почти ловил те слова, что помогли бы ему хоть что-то объяснить. Объяснить, почему не любит, когда подходят со спины. Почему не нравится стоячая вода и топкий ил. Почему невыносимо иногда ныло колено справа или бедро. — Не знаю — это столь важно? — отшутиться надменно не выходит. Карна чувствует меж ребер любую ложь, особенно, если юлить пытается Дурьодхана. Они слишком близко, чтобы врать друг другу; каждый из них слишком много выстрадал, чтобы скрывать себя и свои старые грехи. Пока пальцы Радхеи так красноречиво выводят странный узор по ткани собственных брюк, Дурьодхана успевает несколько раз невольно поймать на губах соленое сожаление: правда ведь «дергается» иногда, если так прямо и честно прикоснуться. На краткий миг чувство разламывающей боли и разодранной плоти ощущаешь так же явственно, как осознаешь эфемерность этого чувства. Тебя словно изламывает. Благо, все наваждения — быстротечны. Карна терпко хмыкает. Не то, чтобы абсолютно разочарованно — но что-то вроде того. Словно бы вопрос Дурьодханы был настолько идиотским, сколь и неуместным. Радхея крепче сжимает пальцы — и от этого жарко. — Просто иногда немного некомфортно. Не люблю, когда так трогают. Дурьодхана решает не испытывать чужое терпение, которого и так мало (если оно вообще еще осталось). Отвечает с нотками сиплой неприязни — не к Карне, безусловно — а к этому всему. К странным и отвращающим мелочам собственной жизни, которые неотболевшими шрамами стягивают тебе конечности. Дурьодхана откидывается на жесткую спинку треклятого дивана почти побеждено, словно бы он сейчас признается в чем-то. Однако, трудно признавать и открывать себя, если все строки вашей песни и так уже известны, и так уже спеты. Они говорили и говорят не только речью: одни только руки и взгляды — и ты уже тонешь в другом, захлебываешься. Хватит редкого взора, чтобы понять и принять чужую боль; много боли; реки боли — почти, как реки крови; Даже без слов Карна бы и так ситуацию понял, просто произнесенное — его не изменишь. Если сказать вслух — то навечно оставишь другому дар. Дурьодхана все-таки произносит. Чтобы наконец дать волю тревожным предчувствиям, которые выскребали ему плоть последние… последнюю всю паршивую жизнь. Хорошо, что сегодня хотя бы не слышно звуков растекающейся воды — они бы дополнили жалкую картину его болей. Каких-то бессмысленных и одновременно слишком правдивых горестей. — У меня, даже скорее — у нас, много таких «ран». Которых на самом деле нет, но они кровоточат, ноют остервенело, их не хочешь ворошить, — Дурьодхана закрывает глаза. Провалиться во мрак не выходит — потому, что рядом с ним солнце. Карна замирает — трудно уловить долю того ничтожно краткого мгновения, когда его дыхание затихает. Ладонь останавливается, но все еще дарит тепло. Его губы горчат, когда прикасаются к собственным. Легкий поцелуй, почти безвинный. Обычно, в мире людей, такие поцелуи ничего не значат. Привязанность, благодарность, флирт. Для них же столь малый, быстротечный жест — теперь вечность. Карна не произносит «когда вместе, былые раны затягиваются быстрее». Он это показывает вереницей теплых, расцветающих поцелуев от щеки до шеи. Дурьодхана не открывает глаз. И молча соглашается со всем. Почти со всем. Пусть раны затягиваются у того, кто это заслужил. У того, чьи страдания были страданиями — а не расплатой за глупость. У Дурьодханы плоть навсегда прогнила. Аромат её напоминает озерный тросник.