self control

Against a new tomorrow

So I guess I'll just believe it

That tomorrow never comes

— Эм, босс? Да, хоть «махараджа» — неважно. Неважно теперь уже ничего и никто. Их мир — похоронный пепел, их мир — жертва. «Жертва в жертву ради жертвы» — как-то так ведь там было? Что-то о том, что желаешь ли ты этого или иного — все равно тебя расчленят на куски во славу и во бытие чего-то другого и чужого. К чему ты никогда не был и не будешь причастен. Из тебя создадут мир, который ты не увидишь. Флейта словно смеется (хотя её звучание и плавно). Растягивает игриво мелодию — словно бы капает медовый сок перезрелых плодов. Флейта переливчатая, как лунный отблеск на стекле. Спокойная, размеренная, полная тихого самодовольства. Её мелодия течет серебряными нитями безликой луны, плеском ручья, белёсой пеной вдумчивых волн. Флейта прекрасно делает вид, что звучит она во имя нежности среди всех перламутровых миров, похожих на перья в хвосте павлина. Но Дурьодхана знает — парадоксально и невменяемо — что каждая блеснувшая жемчугом нота, каждый умиротворенный звук — не во имя мира, а во имя последнего танца. Избито, неуместно, глупо, почти не ощутимо — флейта забирается под кожу. Плывет маслом. И пламенеет. Дурьодхана не слышит голосов вокруг. Затухает каждое слово. Смешно: если бы его сейчас еще трясло, то была бы славная картина. Однако он над своим телом он еще властен. Поэтому — просто замолк. Улыбка того, кто играет — пока только вселяет тревожный страх, не выкручивая суставов. Иронично, что Дурьодхана даже не знает этого «кто играет» — но перед глазами та самая мягкая улыбка-улыбка-улыбка. Все кошмары в единый миг проносятся среди глаз, рвут уши, кусают руки, бьют смрадом в нос. Флейта, которая играла умело-глумливо среди заблудших тел, остывших жил, пролитой крови, ныне играет вновь. И даже не в его голове. Даже не в его снах. Не среди его бреда наяву. — Откуда музыка? — голос жёсткий, даже жестокий. Похож на удар. Сухой вопрос ранит глотку. Любезный мальчик на побегушках, совсем еще дитя, прижимает к худой груди папку бумаг, растерянно прячась от рычащего голоса босса. — Не знаю. Дурьодхана даже не пытается не скалить зубы. Не вышло. Не вышло просто «жить» не меняя ничего. Им пытались преподать подобие жалкого школьного урока? Ему персонально? Дурьодхана расплывчато догадывался об ответах, отгоняя боль в груди; отгоняя иллюзии и морок; отгоняя чувство извращенной реальности вокруг; Началось то, что они клялись не начинать. Сначала в том стойко клялись. Отвергали и отсекали от себя своё же. Однако, что же потом — после первых попыток остановиться? Потом не последовало наказания за нарушенные обеты. А значит, всё было проще, чем им казалось? Да, все оказалось намного проще. Так «просто», что можно было лишь аплодировать тому, кто был композитором их дешевой пьессы. «Просто» — они оба все-таки оказались правы. Не стоило начинать. Не стоило искать уловок, чтобы одурманить предначертанное. Терпеть — в этом был весь их удел. Надо было себя заставлять верить, что вытерпишь и получишь подачку. А не сплетаться руками. Но видимо, верить в правдивое паршиво выходило не только у одного Дурьодханы. Карна, что был столь пламенно «против» в тот раз, когда их взоры впервые переплелись, потом взял за крепкую привычку разделять с Дурьодханой не только пищу. Разделяли они на двоих смутные сожаления, которым даже не могли дать имена. Вместе было легче дышать. Вместе они вообще могли дышать. Вместе они просто «могли» с добавлением «быть». Во всяком случае мог Дурьодхана, что впервые вдруг смог забыть о том, что же пелось ему среди бездыханной ночи. Страх отпускал глотку. И в глазах в зеркале наконец-то можно было найти искры желания. Желания… жить? А не выживать. Дурьодхана, обласканный солнцем, совсем забыл, что флейты могут насмехаться над ним не только в темноте одиночества. Что они могут шептать и днем, обещая взыскать все долги. Мальчик испаряется приторным ароматом отгоревшего благовония, устремляясь куда-то не сюда. Уходит с поволокой виноватого трепета. Учтиво оставляет «босса» беседовать с текучей флейтой один на один. Только Дурьодхане нечего сказать — все речения давно закончились. Оправданий нет и быть не может.

***

Худой парень, которого на дешевую работу наняли лишь из-за изворотливого языка, слишком слабо и жалко пытается тряхнуть Карну за плечо. Он не вышел ростом, руки сухие, лицо по-девичьи смазливое — странно, как он вообще позволил себе мысль о том, что его ладонь сможет помочь Карне. Карне уже ничего не поможет — хотя, правильнее, в общем-то, без «уже». Потому, что ему не нужна была помощь за всю его нынешнюю жизнь. Карна просто жил вчера, сегодня и завтра, понимая смутно, без причины и без слов, как жить и что лучше делать. Зачем в таком случае помощь? Помощь не поможет в достижение ничтожного подобия бессмысленной надежды на отдых после выполнения чьих-то условий. Нет. Не «надежды», нет. Раньше, до того как Карна словно бы проснулся и увидел живое в прибывающим мертвым, надежды не было — был какой-то странный, необъяснимый долг. Было, вроде бы, терпение. «Терпи и делай, что должен» — чувствуешь же, постыдно и хрипло, что именно должен. Надежда проснулась вместе с Карной в то утро, когда впервые ему не захотелось покидать постель и — стоит уже сказать это громко — покидать нечужие любимые крепкие объятия. Лживая надежда Карне радушно развязала руки, стянутые его правилами для того, чтобы Карна наконец-то вспомнил, с приятными мучениями, о том, как ему нравилось быть тем, кем он был. И кем «он умер» — еще (на самом деле) не умирал, но в голове крутились лишь эти слова. Слова эти, кстати, звучали не своим голосом, что бывало редко и мерзко. Надежда — (бес)цельный грех. Надеется — добровольно продавать себя на съедение круговороту. И, если Карна теперь охотно надеялся, значит тем более помощь ему была не нужна — ни своя, ни чья-то еще. Помощь по жизни, помощь по долгам, помощь среди снов — пусть всё идет туда, куда бы пойти всем югам сразу. Пресытившаяся помощь — бессмысленна. Совершенно бессмысленна вместе с его неизменным упрямством. Карне вообще, как он все-таки понял, нравились (бес)смыленные вещи — ироничные разговоры утром за кофе; ловить смешливый и по-юношески живой взгляд на своих губах; теплые переплетения рук; когда обнимают так крепко, что щелкают ребра; ощущать себя желанным; любовь за просто так, потому что ты — это ты, а ни тот, кем тебе следует стать; Вот за то, что Карна менял смыслы и дхармы на что-то подобное и, видимо, нелепое для чужаков, он и получал унизительные подбадривания мальчишки с работы — тот все еще потряхивал его за плечо. А еще получал отзвук перчатки. Карна не особо разглядел сквозь пыль помутневшего за года стекла мастерской что там было. Лишь отблеск — короткий и острый, как натянутая струна посеребрённого лука. Лука… Хлёсткие чувства превращались в путанную память: память о переливчатом тихом звуке; о светлом, почти белёсом, цвете на запястье; о ком-то рьяном и страстном, необходимым для жизни, как прозрачная вода; Это была паршивая страсть человека о человеке — доказать, показать, сойтись. Но не за тем, чтобы молча ощущать друг друга, а чтобы спалить. Чистый белый против запятнанного пламенеющего багрянца. Перчатка мелькала в толпе — там, здесь, внизу, слева. Тот, кто носил её столь гордо, скрывал лицо — нарочно или таковы были правила этой игры — Карна не понял. Да, ему особо и не было дела до того, как отныне очерчено светом это лицо. Глаза все равно те же. Ведь, если хотя бы на мгновение довериться себе, то поймешь какие это были и есть глаза, какой это был и есть взгляд: как у самого Карны. Только более юный, по-детски наивный, и доверчивый до любого изворотливого притворства, одёрнутого поволокой заботы. Звон дорогого металла лязгает до крови в ушах. Как быстро нахлынули ароматы и вскрики, схватили за глотку и не давали дышать. Везде кровь — так ясно и понятно. Свежая и запекшаяся, пролитая и утерянная. Мрак, люди, истерзанные тела, кони. На зубах привкус металла. Не скажешь наверняка — где ты, где они, где свои, где чужие. Ароматы, звуки, ощущения, прикосновения, раны — но кто есть кто? Ты только осязаешь слабо самого себя среди чего-то черного. Но не видишь кого сразить. Впрочем, так легче. Если бы Карна еще и увидел помимо перчатки иное — скажем, чужую улыбку, услышал помимо свиста стрел иное — скажем, чужой голос, то идея схватит с верстака рабочий нож стала бы окончательно сносной. Отсидеть, почему нет? Может, Дурьодхана сможет его оправдать перед народом, как всегда делал. Немного жаль, что Карна слишком любил свою потасканную честь, чтобы исполнить меткую задумку. Сражения пусть будут прекрасными и справедливыми: если уж сама жизнь не может — то пусть хотя бы смерть станет благородна, хотя бы на миг. Тем более паренек мешался — вцепился коброй в его плечо. Будто бы испугавшись, что Карна и правда может совершить соблазнявшую его глупость. Может, мальчишка и поступал верно. У Карны вместо тревоги за случившееся в груди билась ярость за грядущие. Если лук теперь забыт — стоит найти пистолет, что ли. В конце концов, если перестаешь врать себе о том, чего желаешь; о том, кого ты выбрал раз и навсегда, то бояться наказания — бред. Карне не помочь, но от этого легче.