self control

I know the night is not as it would seem

I must believe in something

У Дурьодханы теплая грудь. И сильные руки. Приятно, когда он обнимает. «Приятно» — слабое слово, но у Карны не очень с изящными сравнениями. Из них двоих умелым языком может похвастаться явно не он. Да, Карне особо высокие слова никогда и не были нужны — он умел показывать, что и как любит по-другому. Без вороха слов. В объятиях Дурьодханы спокойно. После всего, что было услышано и сказано — все еще спокойно. Умиротворение там, где его не должно было бы быть. Ночь растекается темным пятном машинного масла. Сочится через окна, капает по стенам. Только ночь им и остается в мире, где на свету сгорают любые их решения. Карна прижимается к жару чужого тела теснее. Когда сам постоянно горишь, опаляя других, порой… Хочется тоже быть согретым. Тревога за последнии дни часто трескала ребра, так, что сплетением рук (и не только) хотелось почаще напоминать себе, что же они — нет лучше, что же он выбрал. — Мы всё потеряем. Голос Дурьодханы похож на выгоревший костер, в котором осталось лишь пару алых искр. Но зато каких искр — жгучие, красные, ядовитые. Искры притворно затухают среди пепла, но Карна их ловит ладонями и оставляет себе. Так забавно понимать сейчас, настолько разные: когда в спину снова дышит мертвое и липкое, Карна хочет пойти и взглянуть в глаза судьбе; а Дурьодхана хочет забыть о той участи, что им делить; — Не в первый раз, — ответ Карны немного запоздалый, растворенной в тоскливом наслаждение. Даже, если сейчас текут их последние дни — такие длинные и чернеющие, то Карна не соврёт, сказав, что им все-таки вместе здесь и отныне хорошо. Старая ноющая боль становится наслаждением, когда разделяешь её с кем-то, кто понимает тебя и видит тебя. — Ты боишься? — Дурьодхана глубоко вздыхает, и ладони его поглаживают Карну по плечам с лаской. Надоевший вопрос — Карна его слышал уже тысячу раз. Но чужие прикосновения, всегда столь ласковые и прощающие ему любую заносчивость, смиряют раздражение. Хочется льнуть к этим рукам, к этим пальцам, которые знают — всегда знали — как прикоснуться к Карне так, чтобы он понял, как хорошо жить. Жить, будучи самим собой, а не кем-то, кем «стоило бы». — Чего мне бояться по-твоему? — не совсем вопрос, скорее — блёклое утверждение, которое, к сожалению, искреннее и правдивое. Помимо того, что из них двоих Дурьодхана обладал поразительным и соблазнительным даром красиво говорить, он также обладал другим благим качеством — он знал страх. Когда ты боишься, когда ты знаешь, что тебя может убить — то сумеешь подумать дважды, прежде чем жертвовать. Жертвовать собой, своим телом, своими любимыми. Карне того не понять, а потому его вопрос-ответ бесхитростен. Поцелуи Дурьодханы имеют тысячу цветов и оттенков. Тот, которым он сейчас быстро награждает Карну — куда-то в длинные теперь волосы — мимолетный, но цепкий; по цвету похож на охру, по вкусу — на сладкий алкоголь. — Много чего можно было бы бояться, — чужой легкий смешок разбавляет им темноту каплей чего-то светлого. Для Карны — точно светлого. — Боли, мучений, проигрыша, страданий, — Дурьодхана говорит тихо, его голос вкрадчивый и мягкий. Голос тоже прикасается к коже Карны, как минут назад губы. Голос тоже целует: куда-то в шею и в плечо. Медленно, неспешно, жадно. — Не страшно, — собственный ответ с той долей честности, которая всегда заставляла чужие брови хмурится иронично. — А тебе? Вопрос наглый, но после всего, что было на этой кровати за последние ночи — Карне можно всё. Он вечное исключение из чужих правил. Дурьодхана знает, что врать они могут себе, семье, друзьям, чужим, миру, но друг другу — плохая затея. Отвратительная. Их сердца, что так удручающе близко, выдадут любую мелочную тайну. Быть нужными и быть единственными— то еще проклятье. Тоже своего рода наказание. — Не скажу, что это именно страх… Мне просто не нравится терять, сам знаешь, — Дурьодхана отвечает витиеватой правдой, отводя взор. Он не любит признавать свою боль, но Карна не ждет громких покаяний. Ему хватит и шепота — пусть говорит, как есть и как будет. — Я просто думаю, может… есть еще какой-то смысл, какой-то выход? Может, это всё и правда ни уловки, ни ложь? То, куда мы идем — куда же? Что нас в итоге ждет? Есть ли еще шанс выйти из игры… — голос ровный и немного хриплый. Как потрескивающий костер. Карне чужой голос дорог даже таким — произносящим весьма сомнительные вещи. Вздыхая с подобие раздражения — но это скорее напускное — Карна приподнимается на локтях, освобождаясь нехотя из их объятий. Нависая над Дурьодханой на вытянутых руках, можно заметить его короткое и веселящие замешательство — конечно, ему непривычно, когда Карна такой прыткий под начало раннего утра. Дурьодхана смущенно усмехается, с измученным интересом выгибая бровь. Молчит и ждет. — Ты меня любишь? — собственное дыхание по его лицу, по его губам, по его векам. Сложно сказать себе по «его» — это принадлежащим кому? Дурьодхане или самому Карне? Чужая красота — она чужая или его, Карны? Хотя, если они зашли так далеко, если они сожгли за собой поля полные так и невызревших всходов, то стоит ли преуменьшать? Конечно, Дурьодхана его — Карна заслужил свое право обладать чем-то настолько великолепным. Карна не так много чего смог выслужить и заслужить — сейчас пришла относительная ясность, что этих самых «заслуженных» вещей было куда меньше, чем хотелось. Но Дурьодхана… он был всегда его. Несмотря ни на что. По языку хотелось растереть что-то вроде «но всё же, они были созданы не для друг друга, слишком разные». Но «разные» — значит проникающие в раны, значит запоминающиеся, значит способные дополнить, способные дать что-то такое, чего нет у другого. «Разные» — значит не одно целое. Значит — могу взглянуть друг на друга и найти то, по чему ты тоскуешь. Может, поэтому Карне так нравилось очерчивать глазами линии чужого лица: всегда надменное и азартное, но для него — лишь для Карны — доброе, щедрое, родное. Очерчивать и искать — по чему же он тосковал. — Люблю… Дурьодхана отвечает не сразу. Не потому, что ему нужно обдумать вопрос — если бы так было, то тут ни было бы Карны. Дурьодхана просто тоже всматривается — ему в последнее время нравится смотреть на отросшие пряди, которые портят Карне жизнь, которые Карне еще и нужно собирать в хвост. Дурьодхану завораживают эти локоны. Данный ответ ожидаемый. Ответ, который Карна знает — но сейчас просто захотелось его услышать. Сказать вслух — значит сделать крепче, значит поклясться. — Я тоже люблю, — Карна улыбается коротко. Ему каждый раз всё слаще произносить эти слова. — Больше жизни. Дурьодхана затаённо молчит, когда по его щеке скользит ладонь Карны: еле ощутимое прикосновение, даже немного стыдливое — хотя чего им еще стыдиться. — И больше смерти, увы, — все же подает Дурьодхана голос, заглядывая Карне в глаза с тоской. Глаза Дурьодханы — чернее бури. Похожи на драгоценность. — Без «увы». Пойми же уже, — Карна не смеется, но ему до странного неожиданного весело. Где-то в груди плещется знакомое чувство — такой разговор они уже вели; ни здесь, ни сейчас, но из-а тех же причин. Только тогда на приглушенный смех пробивало не Карну, и не Карна говорил что-то наивное, но верное. Карна тогда больше слушал. Теперь роли поменялись, но суть осталась неизменной. Суть в том, что им, видимо, дышать вместе — или вообще лучше не дышать; без друг друга нет смысла. — Мы любим. Всё будет. Просто будет: пока ты и я вдвоем, — Карна отвечает с улыбкой, отмечая вновь и вновь, что даже хмурые усмешки Дурьодханы тому идут; те самые усмешки, когда Дурьодхане хочется дерзко не согласиться, но ему не хватает для того слов опровержений. Склоняясь, Карна оставляет легкий поцелуй на чужих губах. Раньше клятвы скрепляли кровью — теперь так нельзя: Дурьодхане точно не понравится, если Карна располосует себе руку или что-то вроде того ради одного лишь обещания. Приходится давать обет губами — тоже неплохо, может быть, так даже лучше. Да, без «может быть». Дурьодхана хватает за загривок крепко, но не причиняя и капли боли. Зарывается ладонью в волосы, притягивает к себе, напоминая, кто он, а кто Карна. И чем им лучше заниматься посреди ночи на одной кровати, вместе того, чтобы бесцельно говорить.