Близость

      В доме имелся шкаф, пару полок которого занимали книги. В основном это были романы на английском. Почти все книги представляли из себя бульварное чтиво в тонких обложках с серыми страницами. Надо полагать, их тут оставили поколения предыдущих арендаторов. Люди приезжали сюда поваляться на пляже и побездельничать, и книги они с собой брали соответствующие — бессмысленные, ни на что особо не претендующие. Большинство из них являлось любовными романами, еще имелось несколько детективов, но логика в них страдала настолько сильно, что они уступали по качеству даже историям про сопливые отношения, непременно заканчивающиеся свадьбой.       Интернет в доме также имелся, что предоставляло доступ к абсолютно любой литературе, однако Дазай и Достоевский почему-то негласно решили изучить содержимое шкафа. На долго их, правда, не хватило, но все же они попытались.       Дазай четко для себя решил, что к книгам из шкафа больше не притронется, когда главная героиня читаемого им романа решила покончить с собой из-за того, что молодой человек, в которого она была влюблена, не ответил ей взаимностью. Впереди было еще около ста пятидесяти страниц, и Дазай прекрасно понимал, что ничего у этой юной дамы не получится, а в конце ее избранник обязательно признает свою неправоту. Однако возмутило его не это, а то, что героиня романа столь безобразно и непочтительно относится к суициду. Дазай четко видел фальшь в поступке человека, пусть и вымышленного, никогда прежде не задумывавшегося о самой природе смерти, а потом вдруг решившего накинуть петлю на шею. Нереалистично. Глупо.       Дазай глубоко вздохнул, резко захлопнул книгу и демонстративно, с отвращением, отбросил ее на журнальный столик.       Громкий звук привлек внимание Достоевского, заставляя его повернуть голову. Федор тоже что-то читал, сидя с ноутбуком за кухонным столом. Они уже несколько часов подряд находились в одной комнате, но никак не взаимодействовали. Впрочем, для них это было в порядке вещей. Они совсем друг другу не мешали, приходя к взаимопониманию без слов. По крайней мере, в большинстве случаев.       Однако сейчас Достоевский молчание нарушил, предварительно сделав несколько глотков воды из стакана, стоящего рядом с ноутбуком.       — Книга не понравилась? — поинтересовался он.       — Ага, одно сплошное разочарование.       — Зачем ты читаешь эти книги?       — Ты их тоже читал, — упрекнул Федора Дазай.       Достоевский действительно читал, но прекратил это дело несколько раньше Дазая, осознав, что ничего полезного из этих книжек точно не извлечет, разве что найдет себе развлечение на пару часов, но веселым чтение плохой литературы перестало казаться очень быстро.       — И почему бульварные романы такие глупые? И в девяти из десяти случаев про любовь?       — Потому что они рассчитаны на массовую аудиторию и соответствуют ее запросам. Ты же и так прекрасно это понимаешь.       Достоевский скептически изогнул бровь.       Разумеется, Дазай понимал. Ему просто захотелось поддержать разговор, который, справедливости ради, начал не он. Все равно читать он больше не собирался, а нового занятия пока не нашел. Стоял полдень, и на улицу выходить точно не хотелось, но и в доме особых развлечений не имелось. Разве что в телефоне посидеть, либо попытаться отвоевать у Достоевского ноутбук, который у них, к сожалению, был один на двоих по причине необходимости экономить деньги.       — Да, я понимаю причины, — согласился Дазай, — но я никогда, на самом деле, не понимал, почему людям нравится читать про любовь, и почему они вообще столь сильно помешаны на этой любви.       — Неужели? — поставил под сомнение услышанное Достоевский. — Если бы ты не понимал, тебе бы не удавалось столь ловко манипулировать людьми.       Осаму тяжело вздохнул и удобнее устроился на диване таким образом, чтобы видеть лицо Федора.       — Извиняюсь, не так выразился. Я прекрасно понимаю механизм влияния любви на людей, этим и пользуюсь. Но на собственном примере я любви никогда не испытывал. И ты, кстати, тоже.       — Да, — честно согласился Достоевский, совершенно не испытывая каких-либо сожалений на этот счет. — Таким, как мы, любовь ни к чему.       — Наверное, — пожал плечами Дазай. — Но, с другой стороны, если рассматривать любовь с биологической точки зрения, то почти у всех есть потребность в ней. То есть в сексе. Хотя и здесь можно поспорить. В дурацких книгах упорно твердят, что секс и любовь — это не одно и тоже, а ты как думаешь?       — Это почти одно и то же. Механизм возникновения схожий, но человечество, в силу различных социальных и культурных особенностей, провело грань между данными понятиями. Люди, в большинстве своем, очень глупы и готовы до бесконечности обманывать себя, если правда им неприятна. Они не хотят признавать, что их прекрасная и возвышенная любовь всего лишь желание заняться сексом, ведь, фактически, любовь — это реакция организма на субъект, рассматриваемый с точки зрения зачатия потенциального потомства, — ответил Достоевский.       — Фу, какой ты неромантичный, — наигранно надул губы Дазай. — А еще противоречишь сам себе. Ты сказал, что любовь таким как мы не нужна, потом ты поставил знак равенства между любовью и сексом, но, в таком случае, она нам нужна. Конечно, за тебя говорить не могу, но лично у меня есть потребность в сексе.       — Однако ты неплохо выживаешь без ее удовлетворения, — сказал Достоевский. — Уровень интеллекта человека прямо пропорционален его возможности сопротивляться низменным инстинктам.       Дазай усмехнулся. На самом деле, он действительно не особо страдал из-за отсутствия интимных связей в своей жизни на протяжении уже достаточно долгого времени. Впрочем, самоудовлетворение никто не отменял. Оно импонировало Осаму даже больше, ведь не требовало поисков партнера. А с этим, в настоящий момент, точно имелись проблемы, ведь ни с кем, кроме Достоевского, он не контактировал.       — Допустим. И все же я не соглашусь. Да, по большей части, любовь напрямую связана с сексом, но не стоит забывать о том, что человек социальное животное, нуждающееся в межличностных связях различного характера, дружеского, например, или родственного, — произнес Дазай.       — Люди, но не мы.       Достоевский оказался чертовски прав. Они были не такими, как другие люди. И это в очередной раз подводило Дазая к осознанию того, что ему нет места в мире. Подобные мысли удручали.       Разговор было бы в пору завершить. Последняя фраза Федора, едкая и твердая, стала бы отличной точкой, но неожиданно Достоевский спросил:       — Что для тебя любовь?       — Ну, — протянул Дазай, зарывшись пальцами в собственные волосы, — в книжках пишут, что любовь — это взаимопонимание, поддержка, забота и прочие слащавые слова. Про заботу почему-то там больше всего. Говорят, хорошая штука, но обо мне вот никто не заботится, — уголки его губ опустились вниз, но потом вновь поднялись. — Хотя… если то, что ты на прошлой неделе вломился ко мне в ванную, когда заметил что полка на кухне открыта, а потом еще и порезы обработал, можно воспринимать как заботу, то не все так плохо.       Достоевский услышанное никак не прокомментировал, но взгляд отвел, словно стыдясь чего-то. Челка упала на его лицо, не давая Дазаю прочитать что-либо.       — Я спросил, что лично ты понимаешь под понятием «любовь», а не про то, что в книгах написано, — достаточно твердо обозначил он.       Дазай мог бы вновь пуститься в рассуждения, произнести кучу слов, избегая основной сути. Мог бы свести все к шутке или лжи, но ему вдруг захотелось ответить честно.       — Я не знаю.       Слова прозвучали тихо, но внятно.       Достоевский едва заметно кивнул, возможно, он сделал это инстинктивно, соглашаясь с Дазаем на каком-то подсознательном уровне. Ведь, если задуматься, он тоже не знал, что такое любовь. Но хотел ли он узнать?       Пристально посмотрев на Достоевского, Дазай ощутил некое родство между ними, отозвавшееся спазмом в районе груди. После он испытал прилив веселья, вызванный тем, что такие, как они, не понимают вещей, объяснить которые в состоянии даже второклассник. А потом ему вновь стало как-то пусто.       Дазаю больше не хотелось разговаривать. Вообще разговоры с Достоевским ему нравились, но только не тогда, когда от посредственной литературы они вдруг переходили к темам столь неоднозначным. Это вынуждало покинуть зону комфорта, что Осаму делать любил далеко не всегда.       Он встал с дивана и направился в сторону лестницы.       — Тут так жарко, что мне спать захотелось, — бросил он.       Поднявшись на две ступени, Дазай сказал еще кое-что:       — Возможно, когда-нибудь мы восполним пробелы в знаниях.       Сказал, что ему несвойственно, просто так. Без задней мысли. Вроде как шутка, но не до конца.       Их с Достоевским взгляды пересеклись. Лиловые глаза отображали заинтересованность и что-то, отдаленно напоминающее надежду. Либо же Осаму просто показалось.       Федор ничего не ответил. Он отвернулся и вновь уставился в экран ноутбука, а Дазай молча поднялся в свою спальню, понимая, что не уснет.