Близость

      Дазай и Достоевский действительно походили друг на друга подозрительно сильно. Осаму это подметил, как только впервые встретил Федора, и искренне удивился. До того момента ему не доводилось встречать людей подобных себе. Он был знаком с личностями совершенно разными, некоторые из них ничем не уступали ему в интеллекте, а кто-то даже превосходил. Однако они все равно оставались другими. Их склад ума отличался. Они думали об иных вещах, обладали ценностями, которые Дазай плохо понимал и уж тем более не разделял. Глядя на них, он и понял, что основная его проблема кроется не в высоком интеллекте, а в самой его сущности.       Те люди, с которыми Дазай себя сравнивал, обладали личностью, потребностями и желаниями. Он же лишь притворялся, на деле, совершенно не понимая, кто он такой. Искренних желаний у него также не было, разве что смерть. Нет, определенные вещи приносили Дазаю удовольствие. Например, ему нравилось, когда люди смеются над его шутками, еще нравилось побеждать в спорах и выпивать в барах по вечерам, но все эти вещи едва ли подходили на роль смысла жизни. В жизни Дазая смысла не было, и он прекрасно понимал, что никогда его не найдет. А те, другие люди, нашли.       Дазай рано отчаялся встретить хоть кого-то, подобного себе, но он встретил. Впервые заглянув в лиловые глаза Достоевского, он понял — они почти одинаковые. Однако они различались. По крайней мере тем, что у Достоевского смысл жизни имелся. Он хотел избавить мир от одаренных. Куда проще Дазаю было бы без нареканий поверить в это, но он, привыкший всегда смотреть вглубь, не поверил. Он видел, что у цели Федора точно такая же природа, как и у его израненной кожи, что он прятал под бинтами. Достоевский не мог принять себя. Его ненависть к миру произрастала из ненависти к себе. Для Осаму это было почти что очевидно, пусть он и не знал причин, обративших Федора в бездушного демона. Отчасти узнать их было любопытно. Еще было любопытно понять, имелся ли у Достоевского хоть один шанс избежать погружения на дно этого болота, состоящего из тьмы и пустоты. Стал ли он тем, кто он есть сейчас, вследствие определенных событий, либо же, подобно Дазаю, всегда ощущал себя лишней деталью в этой реальности. Скорее всего, комбинация обоих вариантов, но узнать наверняка Осаму не пытался. Ему хватало того, что Достоевский был достойным соперником. По-настоящему опасным. Дазая это впечатляло, заводило в какой-то мере.       Всерьез Дазая никогда не заботило то, что они находятся по разные стороны добра и зла. По сути никакой разницы не было. Он очень условно относил себя к добру, а Достоевский также условно являлся злом. Здесь понятие «зло» казалось неуместным, слишком поверхностным что ли. Они оба находились за гранью, как добра, так и зла. Они были демонами, существующими вне этой реальности. Как будто бы созданные друг для друга, они видели друг в друге собственное отражение. И это делало их идеальными врагами.       Но вот незадача, обстоятельства сложились так, что врагами Дазай и Достоевский быть перестали. Побег из тюрьмы и вынужденная изоляция способствовали заключению негласного перемирия. Оно само-собой получилось. Внешне все осталось, как прежде, между ними сохранялись словесные перепалки и долгие разговоры на различные темы, но они больше не враждовали, надобность отпала. Такой исход событий невольно наталкивал на мысль о том, что вражда все это время была не столько между ними, как людьми, сколько между их идеями и мировоззрением.       Последнее время Дазай, по большей части, от безделья, размышлял на тему того, что было бы, сложись все иначе. Например, если бы прошлое Федора было иным. О его настоящем прошлом Осаму по-прежнему ничего не знал, но это не мешало ему фантазировать. Иногда он думал о том, встретились ли они когда-нибудь, не будь у Достоевского его сомнительной затеи. Порой Дазай заходил еще дальше, представляя, что бы было, если бы Федор родился в Японии, а не в России. Краем того, что можно было придумать, являлись фантазии Дазая о том, какой была бы их жизнь, родись они в одной семье, может даже братьями-двойняшками. В таком случае они вряд ли бы стали враждовать. Скорее всего, они бы… дружили? В любом случае, они бы проводили почти все время вместе, ведь другие люди не понимали бы их и, главное, казались им скучными. Они бы почти всю ночь играли в шахматы, а потом засыпали бы на одном футоне. Вместе бы прогуливали школу, потому что делать им там нечего. Вместе прошли бы через все трудности, что встречались на пути. Просто были бы вместе.       Возможно, жизнь тогда бы казалась чуть менее невыносимой.       Дазай пытался упорно отрицать мысль о том, что будь у него кто-то, кто поддерживал бы его, ему стало бы легче. Куда проще было свыкнуться с тем, что ему никто не нужен, только вот… У него имелись доказательства обратного. Ода Дазая поддерживал, и рядом с Одой ему было если не хорошо, то хотя бы лучше. Но Ода умер. И больше не было никого.       Вынужденное соседство с Достоевским, конечно, наталкивало на некие туманные мысли, но ничего общего с дружбой с Одой оно не имело. Они с Федором не были вместе, лишь рядом, они лишь понимали, но не доверяли.       Дазай думал, что с Достоевским было бы куда проще, будь у них схожий опыт и культурный бэкграунд. Но в прошлое не вернешься и в одной семье не родишься, как бы ты того не желал. Однако сейчас им объективно ничто не мешало, они жили в одной реальности, видя вокруг себя одни и те же вещи.       За эту мысль Дазай и ухватился в тот вечер. Точнее, стояла уже глубокая ночь. Он немного выпил, если полбутылки вина — это немного, и бездумно гулял по улице. Все вокруг, благодаря алкоголю, воспринималось каким-то слишком привлекательным. Находясь в своем любимом месте — на краю отвесной скалы, Дазай размышлял о разном и вдруг понял, что Достоевский тут никогда не был. Он не видел этого прекраснейшего места, а значит, не был способен воспринимать мир с позиции Дазай. Такова, по крайней мере, была пьяная логика Осаму.       Он выпил недостаточно, чтобы не понимать, что разбудить Достоевского — плохая затея, но кто не рискует, тот не пьет шампанское. Остаток вина — в случае Дазая. Поэтому он пошел в дом, якобы за бутылкой, но, на самом деле, ради реализации плана.       Он не медлил. Оказавшись в доме, Дазай тут же пошел в спальню Федора. Дверь оказалась закрыта, но не заперта. Достоевский, предсказуемо, спал. Он лежал на краю двуспальной кровати, кажущейся слишком большой для него одного. Федор поджал ноги к груди, а руками обнимал большую часть одеяла, скомканного в бесформенную кучу. Еще в тюрьме Дазай подметил, что Достоевский всегда спит в позе эмбриона и непременно прижимает к себе либо одеяло, либо край подушки, будто желая найти в них успокоение. Это было так странно и трогательно отчасти.       Дазай подошел ближе. Лицо Федора рассмотреть было невозможно из-за волос, оставалось только удивляться, как они ему не мешают. Не зная, зачем конкретно он это делает, Осаму осторожно убрал темные пряди, обнажая бледную кожу. Ресницы Достоевского едва заметно подрагивали, губы были сжаты в тонкую линию, он размеренно дышал.       В этот момент Федор казался до ужаса настоящим и… Не слабым, но беззащитным. Дазай мог бы убить его, но в голове были лишь мысли о том, что, если сделать это попытается кто угодно другой, он сам прикончит того человека.       А потом Достоевский открыл глаза. Он вздрогнул, словно пугаясь чего-то, но очень быстро взял себя в руки и сказал таким же тоном, как и всегда:       — Тебя не учили, что неприлично заходить в спальню к чужим людям посреди ночи?       Федор протер глаза и сел на постели. Его волосы были растрепаны и торчали во все стороны. Выглядело забавно, Дазай улыбнулся.       — Так это про чужих людей, мы-то с тобой не чужие, уже две недели вместе живем, не считая чудесных деньков в тюрьме.       Достоевский шутку не оценил, спросив:       — Ты пьян? И что тебе вообще нужно? Если поговорить захотелось, то проваливай. И… в любом случае, проваливай.       — Даже если это вопрос жизни и смерти?       — Разве ты не будешь счастлив, если вопрос разрешится именно смертью?       — Буду, конечно! — воскликнул Дазай. — Этим все и закончится, но сперва мне нужно тебе кое-что показать. Идем.       Если бы Достоевский по-настоящему не хотел, он бы запросто отверг предложение, однако, по какой-то неизвестной причине, он согласился, тихо сказав:       — Ладно.       Дазай даже расстроился. Он ожидал, что процесс уламывания Достоевского окажется куда более увлекательным. И с чего это вдруг он так легко согласился? Подозрительно.       — Выйди, мне надо одеться, — произнес Федор.       На лице Осаму отразилось удивление. С одной стороны, он понимал нежелание одеваться перед другим человеком, ведь сам был таким. То есть Дазай мог бы это сделать, так как бинты надежно защищали его от непрошенных глаз, но без них — никогда. Но, с другой стороны, в чем проблема Достоевского? Вряд ли ему было, что скрывать, да и повышенным стеснением он не обладал. Впрочем, Дазай принял поставленное условие. Он всегда с уважением относился к чужим личным границам.       Пока Достоевский переодевался, Осаму пошел на кухню и сделал несколько глотков вина прямо из горлышка открытой бутылки. Вино было дешевое, слишком кислое. Чуя наверняка бы в ужас пришел, узнай, что Дазай такую гадость пьет. Но последнему было все равно. Он никогда не пил алкоголь вкуса ради, его интересовал только эффект, дарящий желанное забвение и расслабление.       Дазай ограничился парой глотков, потому что не хотел терять контроль. Все же не следовало забывать о том, что Достоевский — это Достоевский.       — И куда же мы пойдем? — с приторной сладостью в голосе поинтересовался Федор, выйдя из спальни.       — В одно место, — загадочно ответил Дазай.       Больше они не разговаривали. Вышли из дома молча и также молча преодолели половину пути. Тишина несколько напрягала, но нарушить ее Осаму не решался до тех пор, пока скука не взяла над ним верх.       — Знаешь, почему мы идем в мое место?       — Нет. И по какой причине оно твое?       — Потому что я хочу, чтобы оно было моим. Не перескакивай с темы на тему. Я тут размышлял на досуге и пришел к выводу, что наша проблема заключается в том, что мы смотрим на мир по-разному. Но если мы будем смотреть на одни и те же вещи, проблема решится.       Достоевский усмехнулся.       — Ты заметно тупеешь от алкоголя. Во-первых, даже если мы будем смотреть на одни и те же вещи, это не значит, что наше восприятие будет идентичным. Во-вторых, почему это проблема?       — Ну…       Дазай резко замолчал. Он не собирался вслух делиться своими соображениями, сводящимися к тому, что через лучшее взаимопонимание можно прийти к доверию и, как следствие, спастись от одиночества. Он это не признавал, поэтому говорить о таком точно бы не стал. Слишком неправильным это казалось.       Молчание вновь воцарилось между ними, и вновь его нарушил Дазай, когда они, миновав достаточно длинный, но плавный подъем, оказались на вершине отвесной скалы.       — Пришли! — объявил он.       — И?       — Разве тут не прекрасно?       Местность действительно была красивой, а ночь по-летнему теплой и чарующей. Растущая луна отбрасывала на все вокруг серебристо-голубоватый свет, где-то в зарослях пели цикады, а внизу плескалась морская вода, также кажущееся серебристой в лунном свете. Небо было усыпано блестящей россыпью звезд. Но, в действительности, Дазаю нравилось не это. Его манила высота скалы и острые камни, о которые внизу разбивались волны. Красота места и момента сама по себе Осаму не привлекала, но вот идея совершить самоубийство прямо сейчас — весьма.       — Неплохо, — согласился Достоевский и, пожалуй, это лучшее, что от него можно было ожидать.       Дазай подошел к краю обрыва, недостаточно близко, чтобы это стало опасным, но все же он подошел. Федор остался стоять на месте.       Сперва Осаму смотрел на море, после поднял голову к небу.       — Ты думал когда-нибудь о том, что наша жизнь совершенно бессмысленна в масштабах необъятной вселенной? — спросил он.       Достоевский сделал несколько шагов вперед и ответил:       — Думал, но я не считаю, что жизнь бессмысленна. Все это, — он сделал жест рукой, обрисовывая окружающий пейзаж, — создано Богом, и вселенная, и наши жизни, а раз он это сотворил, значит в этом есть смысл.       — Богом? — скептически переспросил Дазай. — Ты же в курсе, что я не верю в бога. Странно, что ты веришь. Ты же должен понимать, что один человек не мог сделать все это? Как вообще у Иисуса хватило фантазии придумать звезды, планеты и… несколько сотен видов червей, например? Типа, неужели он правда придумывал отдельно каждый вид, а потом взялся за еще какую-нибудь хрень, вроде жутких растений, поедающих мух, а потом решил сделать что-то масштабное, на подобии океанов. Ну бред же!       — Иисус — это не Бог, — поправил Достоевский.       — К величайшему сожалению, не вдавался в христианскую мифологию, — покачал головой Дазай. — Однако сути это не меняет. Не мог человек создать вселенную. Особенно за семь дней или как там у вас в католичестве заведено.       Достоевский забрался рукой под ворот рубашки и подцепил пальцем серебряную цепочку. На ней болтался крестик.       — Я отношу себя к православной конфессии, — сказал он.       — И что это меняет?       — Ничего. Я признаю, что различные направления христианства являются не более чем следствием определенных разногласий, случившихся в далеком прошлом. Я также понимаю, что само христианство создано людьми, но в Бога я верю.       — Но это же нелогично, — возразил Дазай.       — Это мое право, — отрезал Федор.       Он подошел еще ближе, теперь они стояли совсем рядом. Свежий ветер, дующий с моря, трепал их волосы.       — А во что ты веришь? — из чистого любопытства поинтересовался Достоевский. — В научную картину мира?       — Научную картину? Не, если честно, мне глубоко плевать на науку. Я вообще о таком не думаю. Наверное, наш мир возник исключительно благодаря череде случайностей и…       — А ты и правда тупеешь от алкоголя. Фактически, это и есть научная картина мира.       Дазай хотел бы разозлиться на то, что Достоевский обозвал его тупым уже дважды, но злости совсем не было. Он получал удовольствие от происходящего диалога. А еще от осознания того факта, что Федор согласился прийти с ним к обрыву посреди ночи.       — Ну… мне все равно. Главное, что смысла нет ни в чем, ни в звездах на ночном небе, ни в наших с тобой жизнях. Отчасти поэтому я и хочу умереть и нет, вера в бога меня не спасет. Даже если ты докажешь, что он существует, я все равно не захочу подчиняться настолько жестокому уебку.       — Я никогда не утверждал, что Бог милосерден, тем более я не собираюсь убеждать тебя поверить в него, — спокойно ответил Достоевский.       — Я рад, — улыбнулся Дазай.       Тема религии вдруг наскучила ему, и он испытал желание перейти к другой теме, своей излюбленной — суициду.       — Слушай, — начал Осаму, — а ты бы мог сейчас со мной со скалы прыгнуть?       Разумеется, он понимал, что Достоевский откажет, но ему все равно было интересно услышать ответ.       — Нет, самоубийство — это грех. К тому же моя жизнь имеет смысл.       — Правда? — переспросил Дазай, нарочно растягивая гласные буквы. — И какой же? Помнится мне, ты хотел уничтожить всех одаренных. Но это ли не самоубийство, раздутое до масштабов всей планеты? Или ты больше не хочешь?       Достоевский ничего не ответил, но его взгляд стал более мрачным.       — А моя жизнь смысла не имеет, поэтому я бы с радостью умер в эту чудесную звездную ночь.       — Почему ты так хочешь умереть? — неожиданно серьезно спросил Достоевский. — Порой мне кажется, что у тебя серьезные проблемы с психикой, вроде депрессии или пограничного расстройства, это так?       Дазай не знал. Но подозревал, что не без этого. Еще давно человек, во всех отношениях являющийся его бывшим, пытался намекнуть, что Осаму не мешало бы посетить психиатра. Но делать этого он бы ни за что не стал. Дазай не имел привычки обращаться за помощью.       — Какая разница? Я просто хочу умереть и все, — он сделал шаг к краю обрыва, потом еще один. — Это же так классно! А причины не важны, может я реально психопат какой-нибудь, а может дело в том, что мне тут нет места, я ведь не такой как другие, поэтому, — еще один шаг, — поэтому я всегда один и никто меня не понимает.       Делая следующий шаг, Дазай испытывал крайнюю степень предвкушения. Он был рад, почти что счастлив. Нездоровое веселье переполняло его, от него же приятно кружилась голова. Еще один шаг, и Дазай почувствовал, как земля начинает уходить из-под ног.       Если бы его не схватили за ткань футболки и резко не дернули назад, он бы исполнил свою заветную мечту. Но нет. Уходить из-под ног земля перестала, чужая рука, холодная, как лед, сжала его собственную и потянула куда-то в сторону, заставляя отойти от обрыва на приличное расстояние. Дазай разочарованно выдохнул.       Они стояли друг напротив друга, все еще держась за руки.       — Я тебя понимаю, — шепотом, едва слышно, произнес Достоевский.       И Дазаю захотелось рассмеяться. В ушах он слышал шум крови.       Ненавязчиво Осаму высвободил свою руку, скользнул пальцами выше, нащупав чужой пульс. Сердце Достоевского билось слишком часто. Испугался.       Веселье ушло также резко, как и появилось.       — Ну и зачем? — равнодушно спросил Дазай. — То стреляешь в меня, то утопить пытаешься, а сейчас вот спасаешь. Нелогично.       Достоевский пожал плечами.       — То, что мы по-разному смотрим на мир, не противоречит тому, что мы, как никто другой, понимаем друг друга, — сказал Федор.       — Пытаешься намекнуть, что я не один? Очень мило с твоей стороны.       — Пытаюсь намекнуть, что меня раздражают твои суицидальные наклонности.       — А меня ты раздражаешь.       — Проваливай, я тебя не держу. И, напоминаю, что это я плачу за дом.       — Ну уж нет, мне тут нравится, и умереть я тоже предпочту здесь, — усмехнулся Дазай и, не дожидаясь какого-либо ответа, пошел прочь.       Достоевский последовал за ним.       В ту звездную ночь Осаму понял, что одинаковыми они никогда не будут. Но и нужды в этом нет. Пускай их мнения во многих вопросах расходятся, понять они друг друга способны. Возможно, когда-нибудь они смогут и доверять.