Близость

      Достоевский постоянно сидел с ноутбуком на кухне, так как только там имелся стол. Нет, был еще тот, что на террасе, но дни стояли слишком жаркие для того, чтобы выходить наружу. Чем конкретно он занят, Дазай не знал. Ни разу не спросил за все полтора месяца, что они провели под одной крышей. Поинтересоваться, конечно, мог бы, но не стал. Всем своим видом Достоевский четко давал понять, что в моменты, когда он занят, его лучше не трогать. Дазай и не трогал.       Себя он развлекал чтением и, что удивительно, рисованием. Во время последней вылазки в близлежащий магазин он обзавелся блокнотом с чистыми листами и парочкой простых карандашей. Особо рисовать Дазай не умел, но сам процесс ему нравился. Вырисовывание причудливых и совершенно бессмысленных узоров оказалось на редкость умиротворяющим занятием. Однако и оно имело свойство надоедать.       По вечерам Осаму обычно выходил погулять, чаще поднимался на скалу, но иногда просто бродил босиком по пляжу, позволяя волнам касаться его ног. Но до вечера оставалось еще несколько часов, следовательно, и открыть бутылку чего-нибудь крепкого возможно будет также лишь через несколько часов. Так-то Дазаю ничто не мешало начинать пить хоть в девять утра, но он придерживался мнимых правил приличия.       Отсутствие каких-либо занятий побудило его покинуть спальню и отправиться на кухню за чем-нибудь сладким и чашечкой черного кофе, ведь еда отлично спасала от скуки. Спускаясь по лестнице, Осаму увидел Достоевского, привычно сидящего за столом. Но прежде, чем Дазай окончательно успел дойти до кухни, Федор поднялся со стула и ушел. Ноутбук он не выключил, даже не свернул открытую на экране вкладку.       Дазай не удивился, разве что насторожился. И зачем это Достоевскому потребовалось дать ему понять, что он там читает? Впрочем, Осаму мог бы пойти наперекор его планам и ничего не смотреть, но любопытство взяло над ним верх. Он быстро преодолел оставшиеся ступеньки и опустился на стул, со скрипом придвигаясь на нем к столу. Дазай не считал нужным скрываться, ведь Федор сам позволил ему узреть то, чем он занимается.       Осаму пробежался взглядом по тексту, открыл несколько свернутых вкладок, которые тоже таили в себе длинные тексты. Просмотрел названия множества скачанных совсем недавно PDF-файлов. Изучил историю поиска. Делал он это быстро, понимая, что вернуться Достоевский может в любой момент. Впрочем, чтобы уловить основную суть, много времени не потребовалось.       То, что Дазай увидел, совершенно не соответствовало тому, что увидеть он ожидал. Думал почему-то, что Федор, скорее всего, занят поиском способа вернуться в, так сказать, реальную жизнь, сбежав из этой, как он сам называл данное место, душной помойки. Но, как оказалось, изучал Достоевский совсем другое.       На его ноутбуке было множество книг и научных статей из области психиатрии. В памяти Дазая отпечатались обрывки их названий и содержания: психические расстройства, селфхарм, виды и стадии депрессии, детские травмы, помощь при… и так далее.       Причина интереса Достоевского к подобной теме стала Дазаю понятна в ту же секунду, как он только взглянул на экран ноутбука. Федор зачем-то решил залезть к нему в голову. Как на это реагировать Дазай совершенно не понимал. Точнее, понимал, но исключительно с позиции здравого смысла, а не собственного восприятия.       Здравый смысл подсказывал, что ничего хорошего в этом нет и следовало бы насторожиться. Если Достоевский поймет, что именно не так у Дазая с головой или психикой, а когда-нибудь он поймет, то его шансы на победу заметно возрастут, ведь он обнаружит его слабое место. Только вот они больше ни в чем не соревновались. Был и другой вариант — скука. Вполне возможно, что Достоевскому, как и самому Дазаю, просто нечем было заняться, вот он и решил разобраться в том, что же все-таки с Дазаем происходит. Но верилось в это слабо. Достоевский не из тех, кто станет что-либо делать без конкретной цели. Однако, если все же допустить, что его мотивацией стала скука, вряд ли он ограничится сухим изучением научной литературы. Он обязательно попробует что-то сделать, Дазай не сомневался.       Продолжать строить догадки он не стал. Осаму просто спросил.       — Ну и зачем ты все это читаешь? — поинтересовался он, когда Федор вернулся.       — Тебе не кажется, что лазить по чужому компу малость некрасиво?       — Брось, — покачал головой Дазай, — ты специально сделал так, чтобы я это прочитал. Но, вынужден признать, я так до конца и не понял, чего конкретно ты пытаешься добиться? Ищешь мои слабые места?       Достоевский глубоко вздохнул, подошел к умывальнику и набрал воды в стакан. Осаму ожидал, что он вернется за стол, но Федор остался стоять возле кухонной раковины.       — Ты такого плохого мнения обо мне? — спросил он.       — Ты сам ответственен за свою репутацию злобного демона.       С этим Достоевскому оставалось только согласиться.       — Но если ты вдруг решил перейти на сторону ангелов, то скажи об этом, — посоветовал Дазай. — Так зачем ты читаешь подобное?       — Не допускаешь, что я хочу помочь тебе?       В комнате повисла плотная тишина. Слова Достоевского прозвучали слишком нелепо, но отчего-то фальши в них совсем не ощущалось. Логически обосновать это Дазай был не в состоянии, но на подсознательном уровне знал, что Федор не соврал.       — Надо же, — протянул Осаму. — И чем я удостоился такой чести? Очень сомневаюсь, что ты решил помогать мне бескорыстно.       — Ты прав, — согласился Достоевский. — Я хочу попробовать сделать это потому, что мне любопытно, получится ли. Это почти то же самое, как когда я хотел победить тебя.       — Спортивный интерес, значит?       — Вроде того.       — И как же мне помочь?       Голос Дазая звучал до боли наигранно, он специально сделал его таким. Не хотел показать Федору свои реальные чувства, а они, что удивительно, были. Услышав фразу о желании помочь, Осаму испытал нечто странное, будто бы благодарность, пусть и приправленную долей подозрений.       — Никак, — ответил Достоевский.       В его интонации проскользнуло разочарование, но с грустным оттенком, будто ему действительно было жаль.       — Почему? — поинтересовался Дазай.       — Потому что невозможно помочь насильно. Человек должен сам этого захотеть. Но ты не хочешь.       Дазай задумался и вдруг обнаружил то, чего никогда не замечал прежде. Он, на самом деле, не хотел, чтобы ему помогли. Более того, он всячески помощи избегал, делая это, по большей части, инстинктивно. Дазая угнетало собственное состояние, но одновременно с этим, он получал от него мазохистское удовольствие. Душевной пустотой он оправдывал причинение вреда самому себе. За желанием умереть скрывал непонимание причин, чтобы жить. Так было удобно. Его все устраивало.       А ведь Дазаю предлагали помощь, причем неоднократно. Ода, Чуя, Куникида, даже чертов Ацуши — все они без должного успеха пытались ему намекнуть, что выход есть. И это не прыжок с моста. Но Осаму насмехался над их словами, продолжая захлебываться в океане собственных проблем. Он настолько сильно привык считать себя неполноценным человеком, отличным от всех остальных, что не был готов расстаться с этой ролью. Настолько поверил в то, что ему никогда не станет лучше, что перестал желать добиться хоть каких-то улучшений.       Но хотел ли Дазай изменить свою жизнь сейчас?       Он медленно поднялся со стула, подошел к Федору, все также неподвижно стоящему у умывальника и смотрящему в окно. Сквозь тонкие занавески в комнату лился яркий свет полуденного солнца, подсвечивая его силуэт.       Ощутив чужое присутствие слишком близко к себе, Достоевский напрягся, но с места не сдвинулся, даже не обернулся.       — А ты? — спросил Дазай.       — Что я?       — Ты хочешь, чтобы тебе помогли?       — Мне не нужна помощь.       — Что и требовалось доказать, — усмехнулся Дазай. — Теперь понимаешь? Это не так-то просто.       Федор опустил голову. Черные волосы распались на две стороны, обнажив кожу на шее. И Дазай задался вопросом, имеет ли он право. В конце концов они уже целовались. Правда, тогда они были пьяны. Но о произошедшем они не забыли, а страшного ничего не случилось. Значит, наверное, можно.       Дазай бы мог этого не делать, мог бы послать Достоевского с его благими, но совершенно идиотскими затеями куда подальше, но солнце в окне светило так ярко, что напоминало спасительный свет в конце туннеля. Наверное, он все же хотел этого спасения, пусть и видел его только в смерти. И все же, что если есть другой путь, например…       Дазай сделал еще один шаг вперед, обнял Достоевского со спины и коснулся его шеи губами. Чужая кожа тут же покрылась мурашками. Он поцеловал еще раз.       Вырываться Федор начал лишь несколько мгновений спустя. Сперва он попытался отцепить от себя руки Дазая, но, потерпев в этом неудачу, резко развернулся, гневно вымолвив:       — Что ты дел…       Дазай обхватил его лицо руками и поцеловал в губы. Он делал то, что казалось правильным и нужным. Нужным им обоим. Такие, как они, надо полагать, имеют шанс найти спасение лишь в друг друге.       Достоевский быстро перестал сопротивляться. Также быстро он ответил на поцелуй. Расслабился и поддался порыву, цепляясь пальцами за рубашку Дазая так сильно, будто боялся, что тот может в любой момент исчезнуть. Однако Осаму не собирался исчезать, он продолжал целовать, действуя все более и более настойчиво. Он скользнул языком меж губ Достоевского, заставляя его разомкнуть зубы. Углубив поцелуй, они сжали друг друга в объятиях еще сильнее.       Это было совсем не так, как в первый раз. Не просто мимолетное соприкосновение губ с губами. Это было глубоко, но не столько в прямом смысле, сколько в том смысле, что искренне и чувственно. А еще отчаянно.       Дазай отстранился нехотя. Он часто дышал. Достоевский не дышал вовсе. Возможно, им следовало остановиться, но…       Тогда они впервые переспали.       То есть не совсем, но все же.       Фиолетовая радужка была почти незаметна из-за расширенных зрачков, щеки покраснели, а губы опухли. Глядя на такого Достоевского, Дазай удивился, как раньше мог не замечать того, сколь сильно его к нему тянет. Однако он понял сейчас. Правда, которая, на самом деле, была известна уже очень давно, обрушилась Осаму на голову. Дазай еще раз поцеловал Федора, так и не дав ему нормально перевести дыхание.       Правда эта заключалась в желании. Дазай хотел Достоевского. Не в пошлом низменном смысле, хотя в нем, наверное, тоже. И не в смысле подчинения. У него не было желания сломить Федора, принять превосходство Осаму над ним. Дазай хотел равного взаимопонимания и принятия. Хотел показать Достоевскому свою душу, но взамен жаждал заглянуть в его.       Федор вырвался. Ловко выскользнул из пространства между Дазаем и умывальником, однако, Осаму не дал ему уйти. Просто положил руки на плечи, силой не держал. У Достоевского была возможность в любой миг все прекратить. Но он не прекращал.       Дазай зарылся пальцами в его волосы на затылке, потянул, заставляя откинуть голову назад. Он припал влажными горячими губами к шее. Просто поцеловал, не стал использовать зубы. С наслаждением Дазай отметил, как часто бьется жилка под кожей, ему этого вполне хватало. Другой рукой он потянулся к верхней пуговице рубашки и расстегнул ее.       Длительное отсутствие секса сыграло с Дазаем злую шутку. Возбуждение накрыло его с головой. К счастью, как когда-то подметил Федор, уровень интеллекта человека прямо пропорционален его возможности сопротивляться низменным инстинктам. Осаму мог им сопротивляться, мог держать себя в руках, другой вопрос, что не хотел. Пальцы расстегнули следующую пуговицу чужой рубашки.       Дазай пожалел, что в аптеке покупал исключительно бинты. Нужно было еще взять смазку и презервативы. Но, справедливости ради, он не предполагал, что все может обернуться так. Впрочем, не проблема. Как бы ему ни хотелось заняться полноценным сексом прямо здесь и сейчас, его цель заключалась не в этом. Дазаю хотелось узнать границы дозволенного куда больше, чем удовлетворить собственные потребности.       От шеи Достоевского он перешел к его выпирающим ключицам, провел языком вдоль них. Дазай все ждал, когда Федор оттолкнет его. Отчасти ему этого даже хотелось. Пока они не перешли некую невидимую грань, все еще могло быть, как раньше, но, если они это сделают, пути назад не будет. «Ну давай же, останови меня!» — думал Дазай, периодически поглядывая на лицо Достоевского. Но он не останавливал. Он вообще будто бы находился не здесь. Рассеяно смотрел по сторонам расфокусированным взглядом и часто дышал.       Все пуговицы оказались расстегнуты. Дазай провел кончиками пальцев дорожку от впадинки между ключицами до пуговицы на брюках. Достоевский почти никак не реагировал, и Осаму вдруг осознал, что его свобода действий абсолютна. Он мог бы сделать все, что угодно. Остановиться, например. Или пройти точку невозврата.       Ведя рукой вдоль пояса чужих штанов, Дазай спросил:       — Можно?       Ему важно было услышать согласие.       Достоевский кивнул.       — Скажи, — потребовал Дазай.       Федор потянулся рукой к Осаму, дотронулся пальцами до его щеки.       — Можно, — надрывно прошептал он.       Дазай вновь поцеловал его в губы, попутно снимая брюки вместе с бельем. Его переполняло вожделение. Хотелось коснуться Достоевского, услышать, как тихий стон сорвется с его губ, а пальцы сожмутся в кулаки. О себе и собственном возбуждении, что ему совсем несвойственно, Дазай почти не думал. Ценность того факта, что сам Федор Достоевский оказался в его руках, перевешивала все остальное.       Разорвав поцелуй, Осаму скосил взгляд, довольно подметив, что Достоевский возбужден. Медлить он не стал, все равно они уже не смогут остановиться. Дазай плюнул в собственную ладонь, понимая, что при отсутствии смазки, ничего лучше не придумаешь, и коснулся Федора. Достоевский вздрогнул и шумно выдохнул, потянулся за новым поцелуем.       Дазай с удовольствием ответил на поцелуй, уверенно двигая внизу рукой. Во всем происходящем чувствовалось нечто до ужаса интимное, личное и глубокое. И дело было не столько в том, что конкретно они делали, а в том, что делали они это друг с другом.       Будь на месте Достоевского кто-то иной, Дазай бы задался вопросом, какого хуя он дрочит другому человеку, не получая ничего взамен. Но не в случае с Федором. Сейчас происходящее не сводилось к банальным телесным потребностям, отчасти, оно не сводилось к ним вообще. Дазаю не требовалось физическое удовлетворение, о нем он позаботится позже, теперь ему хватало психологического удовольствия.       Они целовались все это время. Губы начали болеть, но их это особо не волновало. Однако Дазай отстранился и внимательно посмотрел на Достоевского. Хотелось запомнить его лицо в момент наивысшего наслаждения. Чувствуя липкую влажность под пальцами, Дазай подметил, как яркий солнечный свет озарял лицо Федора, заставляя глаза ярко блестеть, как в немом стоне приоткрылись его губы, как порозовели щеки и как челка прилипла к вспотевшему лбу. Красиво. Очень красиво.       Отойдя от наваждения, Дазай отпустил Достоевского и развернулся к умывальнику, чтобы помыть руку. Федор какой-то время просто стоял, пытаясь нормально вдохнуть кислород. После, кажется, немного придя в себя, дрожащими руками он потянулся к Дазаю, но тот сказал:       — Тебе не нужно этого делать. Нам некуда спешить.       На этот раз с Достоевского хватит. Теперь, после оргазма, он казался каким-то потерянным и сильно уставшим. Кивнув и покраснев еще больше, Федор быстро натянул штаны и отошел к столу, чтобы опуститься на стул.       Глядя на него, Дазай не знал, что и думать. Он задался вопросом, был ли у Достоевского вообще сексуальный опыт до этого. Впрочем, даже если нет, он не сделал ничего плохого. Федор был возбужден, он хотел этого, но, так или иначе, ответственность за произошедшее лежала на Дазае, и отнекиваться от нее он не собирался.       — Ты в порядке? — будто бы даже с заботой спросил он.       Достоевский убрал влажную челку с лица и тихо ответил, глядя в пол:       — Да, все нормально. Забудь.       — Так мне забыть или все нормально? — решил уточнить Осаму, видя здесь явное противоречие.       Федор ничего не сказал. Тогда Дазай задал наводящий вопрос:       — Ты действительно этого хотел или просто позволил мне?       — Я…       Голос Достоевского дрогнул, и он замолчал.       Дазай быстро понял, что сейчас от него ничего не добьется. К тому же возбуждение все еще давало о себе знать и с ним хотелось что-то сделать, как можно быстрее. Дазай набрал воды в стакан и протянул его Федору.       — На, попей водички, — посоветовал он. — Я скоро вернусь.       Дазай уже было скрылся за поворотом коридора, как в последний момент остановился и сказал:       — Знаешь, я готов принять твое предложение о помощи, но взамен я также хочу испытать свои силы и попробовать помочь тебе, иначе не интересно. Воспринимай, как сделку или игру. Думаю, будет весело. Впрочем, незамедлительного ответа не требую.       После он скрылся за дверью ванной комнаты, понимая, что ему необходимо не только разобраться с проблемой определенного характера, но и переосмыслить все произошедшее.