Близость

      Дискуссия о любви все никак не выходила у Дазая из головы. Она возникла пару дней назад между ним и Достоевским в момент, когда они обсуждали дурацкие романы, что имелись в доме. Они часто вели диалоги на совершенно различные темы и этот ничем, на первый взгляд, не отличался. С тем же успехом обсуждалась религия, политика, ну или погода за окном. Однако имелось нечто особенное в разговоре о любви, нечто, что зацепило Осаму.       Как бы сильно он не отличался от большинства людей, все равно он, так или иначе, вырос в обществе. Дазай не перенял его нормы и устои, но все же порой прислушивался к ним. Общество диктовало, что любовь — это важно. Нет, разумеется, без нее можно выжить, но жизнь, в таком случае, будет куда менее радостной и счастливой. Впрочем, к подобным утверждениям Осаму относился весьма скептически. Его жизнь и так была совершенно безрадостной и лишенной каких-либо намеков на счастье. Все так сложилось однозначно не из-за отсутствия любви. Так, по крайней мере, Дазай привык считать. Осаму не думал, что причина его внутренней пустоты и апатии кроется в том, что никто никогда по-настоящему не любил его, а он не любил в ответ. Скорее, отсутствие любви являлось следствием.       Казалось бы, все понятно, но почему тогда разговор не забывался? На самом деле, Дазая, в конкретном случае, больше волновало не собственное восприятие любви, а мысли Достоевского, что он высказал на этот счет. Федор, как он сам утверждал, относился к любви исключительно как к физическому влечению одного человека к другому, вызванному самой природой. Впрочем, в самом конце их диалога он, вроде как, без слов согласился с тем, что, в действительности, как и Дазай, не знает, что такое любовь.       Осталось слишком много белых пятен, заполнить которые Дазаю было любопытно. Он искренне желал докопаться до правды и узнать, что же все-таки скрывается под маской демона. Поэтому, когда они с Достоевским сидели на диване, он спросил, напрочь проигнорировав прошлую тему, обсуждение которой завершено до конца не было:       — Тебя кто-нибудь когда-нибудь любил?       Однако данному вопросу предшествовали определенные события. Просто так, без должной подготовки, Осаму не стал бы таким интересоваться, понимая, что достоверного ответа не получит.       Все началось вообще не с любви. Точнее с любви Дазая к выпивке. Последнее время, надо полагать от перманентной скуки, он стал употреблять алкоголь слишком часто, почти каждый день. Осаму это, впрочем, совершенно не смущало. Все равно долго жить он не собирался. Но однажды он вдруг понял, что пьет исключительно в одиночестве. Не то чтобы он так не делал, когда жил в Йокогаме, но там это хотя бы происходило в барах, пусть и не всегда. На самом деле, Дазая это даже не заботило, но он был совсем не против выпить как-нибудь со своим соседом. А потом он вдруг понял, что никогда не видел Достоевского пьяным. Нет, он мог иногда выпить бокал вина за ужином, но не более. Цель напоить Федора показалась Дазаю забавной и увлекательной.       Он предполагал, что Достоевский может и не согласиться. Скорее всего, он предпочтет не терять контроль, пусть прожитые вмести недели и доказывали то, что намерений убивать друг друга у них нет. Однако дело Дазая заключалось в том, чтобы предложить.       Солнце тогда уже садилось. Обычно в такое время Осаму выходил погулять, но в этот раз решил, что лучше выпить. Как раз у него осталась бутылка относительно хорошего виски. Он был не против разделить ее с Достоевским, поэтому отправился на кухню, но его там не обнаружил. Пришлось постучать в дверь чужой спальни.       — Да? — раздался голос из-за стены.       Дазай резко распахнул дверь и, театрально улыбнувшись, предложил:       — Как насчет вечера в приятной компании, состоящей из меня и хорошего алкоголя?       Достоевский в лице не переменился, но, судя по взгляду, задумался. Спустя несколько долгих секунд он убрал ноутбук, стоящий на его коленях, и слез с кровати, сказав:       — Почему бы и нет?       — Охуеть, — вырвалось у Дазая, — то есть, я крайне польщен тем, что вы согласились принять мое скромное предложение.       Достоевский закатил глаза и прошел мимо Осаму. Последний победно улыбнулся, однако, одновременно и насторожился, так до конца и не привыкший, что общение с Федором может не содержать в себе никаких подвохов.       Наверное, Дазаю следовало подготовиться более основательно, ведь, когда он поставил на журнальный столик, расположенный перед диваном, только два стакана, наполненных льдом, и бутылку виски, Достоевский вопросительно изогнул бровь. Нужно было побеспокоиться о каких-нибудь закусках, но для этого Дазай оказался слишком ленив. К тому же он хотел увидеть пьяного Федора и, чем скорее это произойдет, тем лучше.       Разлив напиток по стаканам, Дазай поднял свой в воздух, но говорить какой-либо тост не стал. Достоевский повторил его жест и сделал глоток, тут же поморщившись.       — Не любишь крепкий алкоголь? — поинтересовался Дазай. — Странно, я где-то слышал, что в России все пьют водку с младенчества.       — Ты недостаточно глуп, чтобы поверить в этот бред. И водку я, к слову, не люблю, как и любой другой крепкий алкоголь, тут ты прав.       — Зачем тогда согласился? — спросил Осаму, на самом деле, не особо сильно желая узнать ответ.       — Решил наверстать упущенное в младенчестве.       Дазай рассмеялся.       Последующий разговор пошел о культурных различия людей из России и Японии. Было весьма увлекательно, но куда более увлекательным для Дазая являлся процесс добавления виски в их стаканы. Сам он начал пьянеть достаточно быстро. Уже на втором стакане тело начала наполнять приятная расслабленность, а язык развязался. Насчет Достоевского Дазай уверен быть не мог, но судя по тому, как покраснели его щеки и начали блестеть глаза, алкоголь на него также подействовал.       В комнате витал розоватый свет заходящего солнца. Сквозь распахнутое окно внутрь поникал прохладный морской воздух. Пьяное сознание Дазая посчитало обстановку очень уютной и, быть может, даже романтичной. Но чтобы переходить к разговору про любовь, выпили они еще недостаточно, и Осаму всеми силами пытался это исправить.       Понимание, что уже можно, пришло к нему само собой. Он, резко прервав разговор, все еще касающийся Японии и России, спросил у Достоевского любил ли его кто-нибудь. Сформулировал именно так, потому что понимал, что, спроси он о том, любил ли кого-нибудь сам Федор, получил бы отрицательный ответ. Демоны ведь не способны любить.       Реакция Достоевского на вопрос была предсказуемой. Он свел брови к переносице и скептически усмехнулся. Однако противиться выбранному вектору диалога почему-то не стал.       — Сильно сомневаюсь, — ответил Федор.       Не грустно, не меланхолично, скорее равнодушно и малость пренебрежительно.       — То есть ты никогда не занимался сексом? Просто в прошлый раз, когда мы обсуждали любовь, ты сказал, что любовь — это секс, — подловил его Дазай.       — Не выебывайся, — вздохнул Достоевский, делая пару глотков.       Примерно половина бутылки уже опустела, и это чувствовалось. Дазаю стало весело, он окончательно отпустил себя, понимая, что теперь рядом с Достоевским точно может себе это позволить. Федор, кажется, тоже расслабился. Он удобно развалился на диване, его губы украшала пьяная улыбка.       — И все же, — не унимался Дазай, — если мы возьмем любовь в общепринятом понимании, то тебя правда никто не любил? Даже мама? Неужели ты настолько ужасен?       Рука Достоевского дрогнула, выдавая, что он напрягся. Не столько потому, что почувствовал опасность, сколько от того, что ему стало некомфортно, может даже откровенно неприятно. Дазай видел, что задел Достоевского за живое, и ему было интересно узнать, в чем дело.       Спокойно, совершенно без нажима или упрека, Осаму спросил:       — У тебя есть родители?       — Как я, по-твоему, появился на свет?       — Ну… Может ты из самой преисподней вылез, кто знает, — усмехнулся Дазай. — Вообще-то я не об этом. Каким было твое детство? Как и с кем ты вырос?       Рука Достоевского дрогнула еще раз. Он залпом выпил содержимое стакана, после поставил его на стол, взял бутылку и сам себе налил еще достаточно большое количество виски. И тут же выпил половину. Отчасти Дазаю даже стало жаль его. Что-то явно было не в порядке, что-то, что заставляло Достоевского по-настоящему переживать.       — Зачем тебе это знать? — спросил Федор, взяв себя в руки.       — Да не зачем, просто любопытно, — пожал плечами Дазай. — Можешь не отвечать, я не настаиваю.       В теории он мог продолжить пытаться выбить ответ силой, но не стал. Не хотел жертвовать теми относительно доверительными отношениями, что сформировались между ними.       — Не буду, — сказал Достоевский. — А каким было твое детство?       — Я тоже воздержусь от ответа.       В нежелании говорить Осаму прекрасно понимал Федора. Сам он, несмотря на весь выпитый алкоголь, не хотел рассказывать о детстве, это было слишком личным и не слишком приятным. Однако любовь не сводилась всецело к отношениям между родителями и ребенком, были и другие ее проявления.       — Печально все это, — вздохнул Дазай. — Кто знает, вполне возможно, будь у нас нормальное детство, мы бы выросли нормальными людьми. Впрочем, понятие «нормальность» весьма относительно. Да и не об этом. Допустим, родители тебя не любили, но как начет других людей?       — Другие люди всегда были для меня лишь пешками. Как и для тебя, — ответил Достоевский.       Осаму добавил еще виски в их стаканы, возразив:       — Не соглашусь. Да, я использую людей в своих корыстных целях, но только тогда, когда это необходимо. В остальное время к людям я весьма благосклонен, они мне даже нравятся.       — То есть… то есть тебя кто-то любил? Или ты кого-то? Или это было взаимно?       Достоевский, что ему совсем несвойственно, запнулся. Было заметно, что выпил он уже достаточно, но, тем не менее, он продолжал пить.       Дазаю пьяный Федор понравился. В целом, он остался самим собой, только вел себя более свободно и раскрепощенно. Говорить с таким Достоевским было приятно. К слову, сам Дазай в трезвом рассудке тоже давно уже не пребывал, ведь, если бы ему его удалось сохранить, он бы на поставленный вопрос отвечать не стал. Однако ему вдруг захотелось приоткрыть завесу собственного прошлого.       — Ну, — протянул Осаму, — если ты спрашиваешь про то, были ли у меня романтические отношения, то да. Была ли это любовь? — он горько усмехнулся. — Вряд ли, наверное. Но отношения были хорошими. Так-то мы были напарниками, но потом однажды напились вместе и… и все случилось, хотя изначально мы терпеть друг друга не могли. Кстати, довольно долго встречались, порой было весьма неплохо, но все равно расстались. Мы, несмотря на определенную симпатию, были слишком разными. Впрочем, ладно, мы не только поэтому расстались, вообще это я его бросил после одного события, никак с нашими отношениями не связанными.       Дазай испытал неожиданное облегчение. Никогда прежде он никому не рассказывал эту историю, предпочитая хранить все в себе.       Достоевский ответил не сразу. Еще какое-то время он смотрел на Осаму, словно пытаясь что-то прочесть. На его лицо падал мягкий теплый свет заходящего солнца.       — Его? — переспросил Федор.       В голосе Достоевского не было ни настороженности, ни осуждения, только удивление.       — Ага, — подтвердил Дазай.       Он, признаться честно, ожидал от Достоевского куда более бурной реакции. Где-то слышал, что в России к однополым связям относятся весьма негативно, да и христианство подобное не одобряет. Однако Федор молчал, продолжая смотреть на него с неким пониманием во взгляде.       — Неужели ты лояльно относишься к гомосексуализму? — поинтересовался Дазай.       Вновь рука Достоевского дрогнула. Вновь льдинки со звоном ударились о стенки стакана. Федор допил виски, и неожиданно обнаружилось, что в самой бутылке напитка почти не осталось. Дазай забрал его себе, решив, что Достоевскому уже хватит. Он, конечно, вел себя адекватно, но это не исключало отвратительных последствий, с которыми они оба столкнутся утром. Но пока не утро, а значит нужно наслаждаться.       — Я нормально к этому отношусь, — ответил Федор.       В этом его «нормально» чувствовалось нечто еще, помимо нейтральности. Словно Достоевский говорил о чем-то личном. Дазай это видел. Когда они говорили на любые другие темы и Федор высказывал, что нормально воспринимает что-либо, голос его звучал совсем иначе. Теперь же он казался взволнованным что ли. Либо же проблема в алкоголе, но…       На самом деле, у Дазая давно появились определенные подозрения, но серьезно он никогда к ним не относился. Недостаточно оснований было. Он просто на каком-то подсознательном уровне догадывался, что Достоевского не привлекают девушки. Однако сейчас у Осаму основания появились, пусть и очень условные.       — То есть ты состоял в отношениях с мужчиной? — осторожно и немного тревожно спросил Федор, поставив пустой стакан на стол.       — Ага, — подтвердил Дазай.       — И… и как это было?       Осаму пристально посмотрел на него. Последний лучик солнца скользнул по его лицу и скрылся во тьме наступающей ночи. Комната погрузилась в приятный полумрак, такой тягучий и нежный. Казалось, что его можно потрогать.       Дазай медленно выдохнул и вытер губы тыльной стороной руки, жалея, что не принес конфет. Голова шла кругом, но чувствовал он себя хорошо. Осаму переполняла радость и некоторое предвкушение. Слова Достоевского подогрели это предвкушение.       Дазай еще раз посмотрел на него. Он всегда понимал, что они похожи, всегда чувствовал родство с ним. Думал ли он том, что было бы, если бы их общность обрела какую-то более осязаемую форму? Да, думал. Особенно, когда был пьян. А когда был сильно пьян, то был готов еще и действовать.       Осаму пододвинулся к Достоевскому, как бы случайно задев его колено своим. Федор вздрогнул, машинально попытался отодвинуться, но подлокотник дивана не дал ему этого сделать. А Дазай продолжал смотреть.       Он позволил себе окончательно потерять контроль. Позволил отдаться искренним чувствам, которые все остальное время он надежно прятал под маской. Эти чувства заставили его потянуться к Федору рукой и провести кончиками пальцев по его щеке.       — Как это было? — переспросил Дазай. — Неплохо, но… Может быть лучше.       Он придвинулся еще ближе, зарылся пальцами в волосы Достоевского, которые, как оказалось, были очень мягкими и шелковистыми. Осаму не до конца отдавал себе отчет в том, что делает, однако, ни о чем не переживал. Последний раз заглянув Федору в глаза, он накрыл его губы своими.       Первые пару мгновений Дазай ожидал, что его оттолкнул, но… Достоевский ответил. Казалось, что решение далось ему совсем легко. Впрочем, быть может, он и вовсе ничего не решал. Федор обхватил лицо Осаму обеими руками, будто желая еще ближе притянуть его к себе, и отдался поцелую.       Было жарко и влажно. И хорошо, даже очень. Они целовались долго и самозабвенно. Конечно, если бы не выпитая бутылка виски, ничего бы этого не было, но едва ли алкоголь играл главную роль. Будь дело только в нем, они бы не испытывали весь этот спектр эмоций, начинающийся с недоумения и заканчивающийся эйфорией.       Дазай напрочь забыл, что целоваться — это настолько приятно. Хотя, важно ведь еще с кем целоваться. Что ж, с Достоевским ему определенно было хорошо. Конечно, к любви это пока имело мало отношения, но, быть может, лишь пока. Впрочем, Дазай не думал о любви, как и о чем-либо еще, он просто наслаждался моментном.       Наслаждался до тех пор, пока голова не закружилась особенно сильно. Наверное, с алкоголем они явно перебрали.       Что происходило дальше, Дазай запомнил смутно. Нет, он знал, что ничего, кроме поцелуя, не случилось, но вот воспоминания о том, как он оказался в собственной спальне и почему у него над бровью вдруг появилась ссадина, покинули Осаму. Но это и не важно, наверное. Главное, что он помнил о поцелуе. И, что удивительно, даже проснувшись на следующее утро с чудовищной головной болью, Дазай ни о чем не сожалел. Он будто всегда знал, что однажды это должно было случиться.