Близость

      — Помнишь день, когда мы впервые поцеловались? — спросил Дазай.       — Помню, что мы тогда напились, — усмехнулся Достоевский, — но, в целом, да.       Они сидели на том же диване, что и тогда. И время было такое же — вечернее. Только в комнате было куда темнее и не особо уютно, причиной тому стал дождь. Обычно в этих краях всегда светило солнце, но бывали и исключения. Этот день стал одним из них. Крупные ливневые капли стучали по крыше и окнам. Стук сопровождался завываниями ветра. Однако даже в такой обстановке возможно было обнаружить некоторую притягательность.       Еще одним отличием стало отсутствие алкоголя. На столе стояли только две пустые кружки, в которых некогда был чай. Правда, спать Дазаю хотелось примерно также, как если бы он выпил несколько стаканов виски. Наверное, дело в дождливой погоде. Впрочем, не важно. Как бы там ни было, отказывать себе в удовольствии Осаму не стал. Он забрался на диван с ногами и лег, устроив голову на коленях у Достоевского. Последний фыркнул, будто бы негодуя, но ничего против не высказал. Даже больше. Его пальцы нырнули в волнистые волосы Дазая, от чего тот довольно улыбнулся.       — К чему ты это спрашивал? — поинтересовался Федор спустя несколько мгновений тишины.       — Про что спрашивал? — успел забыть Дазай.       — Про день, когда мы впервые поцеловались. Неужели ты пожалел о нем?       Единственное, что Осаму мог сделать — это закатить глаза. Такой бред даже комментировать особо не хотелось. Он совсем не жалел, ни о чем, ведь прямо сейчас лежать на чужих коленях было крайне приятно. Но даже если бы он пожалел, то точно не о том дне. Все случилось намного раньше и, в действительности, было предопределено с самого начала. Если о чем и жалеть, то только о том, что они вообще однажды встретились. Но, опять же, Дазай ни о чем не жалел.       Ведомый сиюминутным желанием, он поднял руку вверх и ткнул указательным пальцем в щеку Федора. Она была мягкой и теплой. Надо признать, последние несколько месяцев, что они провели здесь вдвоем, однозначно пошли Достоевскому на пользу. По крайней мере, он больше не выглядел болезненно бледным и худым.       Федор недовольно поморщился и перехватил ладонь Дазая свободной рукой. Их пальцы переплелись сами собой. Достоевский хотел было высвободиться, но Осаму не дал, крепко сжав пальцы. Ему было хорошо и спокойно несмотря на то, что лежать с поднятой рукой оказалось совсем неудобно. Однако ради прикосновений он был готов потерпеть. Дазай прикрыл глаза, чувствуя, как постепенно начинает проваливаться в сладкую дремоту.       Ветер на улице подул особенно сильно, заставляя стекла дрожать в рамах. Пробудиться Дазая это не заставило, но один глаз он приоткрыл.       — Ну и темнота, — пожаловался он.       — Согласен, сейчас свет включу, а то ты точно тут уснешь.       Подумав о том, что ради того, чтобы нажать на выключатель, Достоевскому придется встать, Дазай пришел в негодование. Не хотелось ему расставаться с комфортной подушкой, роль которой выполняли чужие колени. С Федором подобные нежности редко когда удавалось провернуть, так что их следовало ценить, что Осаму и делал.       — Не, не надо свет, пожалуйста, — жалобно протянул он.       Достоевский будто бы и сам не сильно стремился его включать. Он выдохнул с облегчением, сказав:       — Ладно. Но еще слишком рано, чтобы спать. И ты, в любом случае, не будешь спать на мне.       — Ну почему ты такой злой? — простонал Дазай, еще крепче цепляясь за руку Достоевского.       — Больно, пусти, — пожаловался тот.       Осаму нехотя разжал пальцы, но вставать даже не думал. Не то чтобы он был против кровати. Совсем нет, ведь Достоевский окажется там рядом с ним, но в том, чтобы лежать именно на диване и слушать стук дождя, имелось нечто особенное. Он вновь закрыл глаза, а Достоевский продолжал медленно перебирать его волосы.       — Точно! — неожиданно резко оживился Дазай. — Я вспомнил, почему спросил про то, помнишь ли ты день, когда мы впервые поцеловались.       — И почему же?       Потому что тогда они не только поцеловались. Тогда они также впервые совершили какую-то слабую попытку поговорить о своем прошлом. Достоевский не сказал вообще ничего. Дазай ответил очень обтекаемо и неясно. Осаму склонялся к тому, что о прошлом тревожиться не стоит, ведь оно уже в прошлом, но, тем не менее, он понимал, что личность человека отчасти строится на нем. Поэтому он все еще хотел узнать о прошлом Федора. Но давить он не собирался, разумеется. Он хотел просто попробовать поговорить еще раз. Спокойно, на трезвую голову.       — Помнишь мы говорили о прошлом? — спросил Осаму.       — Да, и?       — Может хотя бы теперь ты мне расскажешь? Если хочешь, конечно.       Достоевский напрягся, но гладить Дазая по волосам не перестал. Он пожал плечами, ответив:       — А если не хочу? К тому же ты, вроде, и так узнал достаточно нелицеприятной информации обо мне.       Да, Дазай узнал и это действительно было не очень приятно, но, если задуматься, то этого было ничтожно мало. Факт, который он узнал, никоим образом о прошлом Достоевского не повествовал.       — Ага, ты рассказал о том, что случайно убил своей способностью человека, с которым собирался заняться сексом, — вздохнул Дазай. — Но это только отдельный эпизод из твоей биографии. Впрочем, я уже сказал, что ты можешь ничего не рассказывать, если не хочешь.       — Странно, что ты не притащил бутылку чего-нибудь крепкого, — только и усмехнулся Достоевский.       — В этот раз я играю честно, как видишь. Могу даже сделать первый ход и ответить на любой твой вопрос обо мне, — предложил Дазай, желая таким образом сподвигнуть Федора открыться ему.       Чувствуя, что разговор приобретает серьезный окрас, Осаму добровольно отказался от нагретого местечка на коленях Достоевского и сел так, чтобы видеть его лицо. Во время диалогов подобного характера это казалось важным.       — Опять про Чую расскажешь? — предположил Федор.       — Чую? Разве я говорил, что состоял в отношениях с Чуей?!       — Эм, мне это было очевидно, даже когда я был пьян.       Дазай понимал. У него-то и цели это скрыть не было, но он слишком привык постоянно возмущаться в шутливой форме. Однако теперь он очень скоро вновь стал серьезным, сказав:       — Могу рассказать со всякими подробностями, если тебя это интересует, но вообще ты волен задать любой вопрос.       Достоевский посмотрел ему в глаза и задумался, словно делал какой-то важный выбор.       — Ладно, — воздохнул он, — расскажи про свое детство. — После Федор добавил: — Если ты сам этого хочешь.       От проявленной тактичности Осаму захотелось рассмеяться. Хотя он подозревал, что сказал Достоевский это не столько из чувства такта, сколько потому, что хотел создать себе лазейку, способную помочь ему избежать необходимости отвечать на аналогичный вопрос в будущем.       Дазай совсем не любил вспоминать о детстве. Оно не оставило после себя никаких приятных воспоминаний. Да и, в принципе, ему не нравилось быть ребенком. Дети маленькие, слабые и совершенно беззащитные. Но сейчас, сидя в темной комнате наедине с Достоевским, Дазай будто бы был готов рассказать.       — Хорошо, — согласился он.       В голове Осаму проскользнула мысль взять Федора за руку, прежде чем начать говорить, но он передумал, решив, что это будет слишком.       — Я родился в богатой семье, — начал Дазай. — У меня были родители и братья, но я никогда не ощущал себя частью семьи. Да и частью этого мира в принципе. Думаю, тут ты меня поймешь. Мне с самого детства казалось, что со мной что-то не так, и я ужасно боялся, что кто-нибудь об этом узнает, поэтому я начал строить из себя шута, в чем преуспел, — слова давались Осаму с поразительной легкостью, и он продолжал. — Когда мне было лет четырнадцать, отец отправил меня учиться в Йокогаму, и я был несказанно этому рад. Однако я особо не учился. Мне этого не хотелось, мне хотелось только найти свое место в мире, ну либо умереть. Как мне казалось, я его нашел. Да, я про портовую мафию. Первое время мне там даже нравилось. А потом отец прознал о том, что на учебе я не появляюсь, и попытался вернуть меня домой. Но я ни за что бы не вернулся, и дело не в том, что к тому моменту я стал убийцей на службе у таких же убийц. Мне просто не хотелось в родительский дом, там мне точно не было места. А еще там были слуги. Эх, я ненавижу слуг, если честно. Они делали со мной то, чего с ребенком делать уж точно нельзя.       В процессе рассказала взгляд Достоевского менялся. Сперва он перестал быть отвлеченным, после стал серьезным. Когда Дазай резко замолчал, он осторожно спросил:       — Они делали с тобой…       — Да, — перебил Дазай, — именно то, о чем ты думаешь.       Слова его прозвучали жестко и безапелляционно. Он дал понять, что конкретно об этом разговаривать точно не намерен. Не хотелось, пусть он и был уверен, что давным-давно отпустил это. Благо, Достоевский отнесся с пониманием. Наверное, даже с большим, чем то, на которое Дазай рассчитывал. Что-то проскользнуло в его взгляде, что-то очень болезненное и несколько зловещее.       — Теперь я должен тебе рассказать? — спросил Достоевский.       — Не должен, — поправил Осаму.       Федор откинул челку со лба, словно желая выиграть время для принятия решений. Он пребывал в смятении. Отчасти Дазаю хотелось избавить его от потребности говорить и просто поцеловать, вновь лечь на его колени и вернуться в тот спокойный и невероятно комфортный момент, что был до диалога о прошлом. Однако Достоевский заговорил прежде.       — Я расскажу, — тихо, почти шепотом, произнес он.       Дазай сделал то, что хотел уже давно — взял его за руку. Федор не стал противиться.       — В России плохо относятся к одаренным, и мне не посчастливилось быть одним из них. Однажды я случайно убил человека, не того, о ком я говорил раньше. Мне тогда было десять лет, и тогда я впервые узнал о своей способности. Просто дотронулся до него и все. После родители отправили меня к дяде в маленький город и…       Рука Достоевского стала влажной и холодной. Дазай инстинктивно погладил его кожу большим пальцем, пытаясь согреть.       — Он тоже делал со мной то, что делать нельзя. Я не понимал, за что мне все это, тогда же я стал ненавидеть одаренных, я считал их грехом и мне захотелось избавить мир от греха, — на одном дыхании высказал Достоевский. — В этом городе я встретил Гоголя, и мы вместе с ним сбежали оттуда. На этом мое детство закончилось.       Дазай отвел взгляд. Ему требовалось время, чтобы все переосмыслить. Но парадокс заключался в том, что ему бы не хватило всего времени, что еще осталось у этой вселенной. Поэтому он предпочел не думать. Понимал, что Федору, как и ему самому, так будет лучше. Он только произнес:       — Я бы сказал, что мне жаль, но не стану.       Достоевский горько рассмеялся и откинул голову на спинку дивана.       — И не надо. Жалость — это отвратительно.       — Согласен.       Впрочем, Дазай Федора не жалел, он его понимал. Теперь так сильно, как никогда прежде. Где-то на подсознательном уровне он был благодарен за доверие и за возможность высказаться самому. Раньше Дазай не был ни с кем столь близок и откровенен. Даже с Одой и Чуей. В этот момент, сидя на диване в темной комнате, он впервые в жизни ощутил себя самим собой. Вдруг обнаружил, что у него внутри есть что-то, помимо пустоты.       — Спасибо, — прошептал Осаму.       — За что? — сперва съязвил Федор, но после добавил: — И тебе.       Им обоим стало легче.       Дазай выпустил руку Достоевского и бесцеремонно перебрался на его колени. Оставив быстрый поцелуй на губах Федора, он крепко его обнял, уткнувшись лицом в его волосы. Достоевский обнял в ответ, прижавшись щекой к его плечу. До тех пор, пока не стало слишком темно, они молча сидели так, слушая шум дождя.